Mais, Monsieur, Paris peut attendre

Париж, Франция, конец XIX века

***

Чонгук брезгливо осматривает компанию мужчин, которые громко смеются и курят сигары недалеко от входа, обходит их и поправляет запонки на манжетах, глуша тихое: «Как они пали низко» под очередное звонкое высказывание. Женщины, хвастливо кружась, говорят о своих любовниках и дорогих подарках, которыми они завешивают шкаф. Чон замечает, как другие дамы крутят обручальное кольцо сквозь шёлковые рукавицы и ревниво вслушиваются, после перебивая на свой скованный в женитьбе трепет, пытаясь выделиться, и это заставляет его самого тронуть пару лёгких сигарет в кармане кюлот. Пробежавшая грязная уличная кошка громко мяукает и пускает в пляс воду в лужах, обращая внимание пары дам. — Как можно быть таким неосмотрительным? – женщина обращает внимание парня, подбежавшего и взявшего кошку к себе на руки, презрительно осматривая его, махая веером возле лица да хлопая ресницами. – Держите свою животину в порядке и не в таких местах, она могла ненароком испачкать мою кружевную отделку! — Прошу прощения, – светловолосый, кудрявый мальчишка кланяется и медленно удаляется, Чонгук же следит за этим, чувствуя скорбь и ком в горле. Скопившиеся у входа зрители шумно обсуждают сегодняшнее выступление и говорят о своих фаворитах, о неком слухе о болезни одного из артистов, о приятном аромате в зале и о жёсткости кресел. Чон прикусывает нижнюю губу, проверяет наручные часы и аккуратно задевает платком выступивший на лбу пот. Проходящие мужчины небрежно задевают его, пьяно извиняясь и предлагая выдержать по бокалу сухого красного, на что у Чонгука появляется новая запись в черновике «Стоит пересмотреть список мест». Шатен ровно садится за скрипящее кресло, устраиваясь поудобнее во втором ряду и моментами наблюдает за тем, как быстро наполняется зал. Он отмечает твёрдость сидячих мест, дешёвую пышную покраску в золото внутренних лож, огромную люстру, усыпанную недорогими камнями, дающими бледные блики. Как только свет тускнеет, он инстинктивно берёт бинокль меж пальцев и кратко усмехается. «Сид» Корнеля в исполнении невиданных ему актёров – новые ощущения, разливающееся по телу дрожью ожидание. Ступает первый, внешностью не пёстрый, будто уличный мальчишка, представляет сегодняшнюю пьесу. Зал озаряют хлопки-аплодисменты и неприличный мужской свист, на что Чонгук ставит руку на подлокотник и шепчет: «Говорят, что зрители отражают артистов». На сцене сменяются актёры, Чонгук сканирует взглядом их движения тела, подходят ли они роли пропорционально и ментально, декорации на сцене, блеклое освещение и направление света на актёров, их одежу и её размер на них. Он чёркает в блокноте резким почерком «Химена по годам отцовым», повторяет фразы, и снова быстро пишет то, что замечает. Леди на соседних местах время от времени смотрят в сторону Чонгука да шепчутся о его красоте. «Дон Дьего чудно подходит своей роли – форма тела, манера речи и характер сливаются в одно целое, он играет не актёром, а человеком!» – Чонгук пускает улыбку на лицо и продолжает наблюдать за игрой. Явление пятое – на сцену входят Дон Дьего и сын его Родриго, а у Чона неосознанно дёргается рука, как он пишет «Граф играл без толики эмоций», что в итоге чернило полосой на половину листа. Доселе он не видел такой красоты человека, что глаза его то чернотой от забытого моргания, то блеском, что даёт этот силуэт. Чонгук обращает внимание на всё – голос, высокий, но не режущий слух, тело и его форму, что кажется отточенной скульпторами и чья красота виднеется даже сквозь эти явно дешёвые тряпки, на лицо, искусство, не загрязненное поступками и обществом. Глаза незнакомого актёра выражают отдачу в игре, шатен так и пишет «На сцене как в жизни». В шестом явлении Родриго обращается вдаль, всё в эмоциях выражает, все, как завороженные, за ним наблюдают, как на божество, не спуская глаз и открывая рот в изумлении такой игре. Чонгук секундно окидывает ряд и ниже и «Вот почему такое скопление людей тут-то.. Нимфа» шёпотом, вновь взгляд возвращая к актёру. Родриго заканчивает свои слова, кулак к груди кладёт и мимолётно припадает глазами к залу. Чон следит за его взором и почему-то в груди его зарождается желание встретиться с ним взглядом, хотя движенье это было бы ненужным после таких слов. Он осекается, но в последующих сценах где-то в мыслях тихо желает быстрее и подольше увидеть этого актёра. По окончанию стихов и в начале новых бурных аплодисментов Чонгук глубоко и надрывно выдыхает, тоже одаряя зал звуком ладоней. Он прячет блокнот в карман брюк, поправляет фрак и отстёгивает на пару минут пуговицы на сорочке, оставляя без горла мягкое кружево. — Месьё, эта мадемуазель хотела бы поделиться наблюдениями и одарить Вас парой комплиментов, но она слишком стеснительна, – рыжеволосая леди активно ведёт руками и указывает на рядом стоящую девушку, которая, ярко краснея, опускает взгляд. — Не показывает ли это её высокомерия, мадам? – Чонгук трогает скулы, поражаясь улыбке девушки рядом. – Не имею желания вдаваться в Ваши песни обо мне. Меня ждут. Чон отворачивается и это показывает его полное безразличие и отказ, что поспешно поднятая рука дамы опускается. — Не сочтите за труд, пожалуйста, покажите мне ложе актёров, – Чонгук обращается к высокому мужчине в театральной форме, трогая его локоть. — Разрешите узнать, кто обращается? – мужчина одаривает Чона спокойным взглядом, несмотря на то, что он спешил, и мысленно шатен хвалит его за терпение. — Месьё, я театральный критик, Чон Чонгук, – шатен вежливо улыбается, протягивая руку для рукопожатия мужчине, – на королевском бале компанией моих приятелей представились в костюмах синих, фирменных и дорогих, при государе. Жена Величества сама передо мной кружилась. — Ах, Вы! Как знать, я был невежлив? – светлый мужчина ответно чуть дольше обычного жмёт руку, после нервно потирая подбородок. — Всё даже хорошо, – Чон кусает нижнюю губу, моментом замолкая, – Так где артисты-то пируют за проделанной работой? Уж с такими гостями.. — Проследуйте за мною, граф Чон, – мужчина ступает первым, Чонгук поспешно следует за ним. Он, проходя места «За кулисами», замечает много того, что зрителям не для глаз. Грубая уборка декораций, девушка, пьющая успокоительное, ругань директора. Чон нервно бьёт по карманам брюк, желая закурить. «Настоящих нас нужно и правда скрывать, чтобы показывать красоту другим», – думает тот, давя грустную усмешку. Останавливаясь у непримечательной двери с кривой вывеской «Гримерка», шатен кратко благодарит мужчину, и тот удаляется. За дверью слышится громкий смех, звук цокающей посуды и живые голоса разных людей. Чонгук делает уверенные два стука пальцами и ожидает. Дверь неспешно открывается и на пороге появляется девушка, играющая Урраку, инфанту кастильскую, с бокалом вина и мутными глазами. — Уж недолго ваш недуг шёл, дорогая моя Донья, – Чонгук глазами просит войти, девушка пьяно улыбается, с места не уходит, задний шум резко прекращается, стоит Чону заговорить. — Месьё, Вы кто? – девушка припадает щекой к бокалу, показывая этим полную свободу. – Как видите, мы тут отдыхаем, вино на пробу берём. Не хотите припустить? — Габриэлла, ты так груба. Кто тут? – в дверях появляется игравший Санчо, высокий кудрявый мужчина. – Простите за эту неряху. Она слишком пьяна и вошла в невежество. Чем могу быть полезен? — Вам стоит не доводить мадемуазель до такого состояния. В вашей компании слишком много мужчин, которые за чувства женщин до клинка в груди бьются, – Чонгук ухмыляется, кусая внутреннюю часть щеки. – В сегодняшней игре меня зацепил Ваш друг, простите, имени не удосужился узнать, но так искусно он играл Родриго, что глаз я оторвать не мог. Все в зале так затихли, что только охи леди и икания мужчин на слух попали. Тембр его голоса, движения тела и острый взгляд заставили меня засомневаться в своей сдержанности. — Месьё, вы на словах уж слишком сладки, – в узком проёме появляется тот самый молодой человек, что так покорил шатена, от чего Чонгук замирает, будто тело парализовало, после содрогаясь, – оставьте нас, друзья, я буду за недолго до восьми. Тот прикрывает дверь и Чонгук встречается с ним глазами, как и хотел тогда, когда парень играл. Шатен не часто бывает у моря, однако он знает, как тонут корабли, как поглощает их природа без пути назад. «Тогда корабль тонет мой. Или уже на дне, его зрачков скорее. Оставил там себя я безвозвратно», – понимает Чонгук, сглатывая и выдерживая паузу, которую никто так и не прекращает. Чон взглядом идёт ниже, глазами пробует белизну и мягкость кожи, блеск румян и губ вишнёвый вид. На них он особенно останавливается, что моментальные мысли роем заставляют и на его щеках показать приятную красноту. — Простите за такое хамство, и что так властно я отвёл Вас от компании. У Вас был праздник, и я не его гость, – Чонгук отходит на шаг назад, легко рукой доставая портмоне, – могу узнать я имя ваше? Я Чон Чонгук, пока театров критик. — Потрясение скрываю слишком мастерски, граф Чон, я знаю Вас. Так льстит мне быть для Вас вниманием. Сокджин мне имя, Ким – фамилия, но близкие меня зовут так просто – Джин, – его рот трогает смущённая улыбка и Чонгук не может не улыбнуться в ответ. — Игра Ваша застала меня в потрясение, Джин, Вы восхитительны. Никогда раньше я не видел такого и с такой отдачей. О, а Ваше тело! Оно настолько гибко и внимательно к словам, что ловит каждое, и проделывает подходящее ему движение. Ваш голос – услада для ушей, Ваши глаза – погибель девственных сердец, – Чон загорается, осыпая парня комплименты, а тот, в свою очередь, кофейных радужек не сводит, моргать не успевает, немо поражаясь такому вниманию, – прошу, скажите, который год Вам? — 25 наступил по первому снегу, граф, – Джин ступает вперёд, взглядом изучает костюм на шатене напротив, – к чему Вы клоните? — Время Вас щадит, милый мой, Вам бы моду представлять на обложках дорогих пособий, – Чонгук чувствует приятное тепло от интереса Джина на себе. – Скажите, Вы не рассматривали работу модели? — У меня много подработок, – тихо отвечает тот, будто это что-то сокровенное. – У вас потрясающего блеска фрак, и сами Вы сияете непонятным мне светом, но тянет безумно. Простите меня. — А я теперь не только театр критикую, – выдыхает Чон, ощущая всю интимность близости, от которой ему даже ни капли не противно, – не извиняйтесь, Вы ничего не сделали, это лишь комплименты. — Я так непристойно близко к мужчине, это непостижимо, я так низок, – Джин касается ладони Чона и медленно ведёт кончиками фаланг по коже. – Я пьян, но Вы сильнее всякого вина. — Каждое ваше слово открывает Вас мне, – Чон подставляет ладонь, сам сильно жаждет прикоснуться к нему, но сдерживает себя. – Вы молоды и интересуете меня. — Как грешно, Чон, уж очень, – Сокджин пускает пальцы под мягкую ткань сорочки, пробуя кружево под последнюю фалангу, после сильнее зардеет и начинает дышать через рот, не в силах отдышаться. — Прошу прощенья, месьё, – проходящая мимо женщина вдруг останавливается, приспуская платье, и взирает на молодых мужчин, – дозволено ли подпускать мужчин так близко Вам? Чонгук чувствует эту желчь фраз, скрывает раздражительность в теле и поворачивается лицом к леди, делающей гримасу презрения. — Вам не знать, мадам, – он кланяется в приветствии, не оставляя выточенную вежливость и молит о том, чтобы Джин не покинул его. – Вы куда-то шли? Извините, что помешали. Нет надобности волноваться. — Стыд, каков же стыд, – фыркает та, чмокая пухлыми губами, – где видано, чтобы мужчина мужчине руки подавал дальше ладоней? — Прошу прекратить это, – шатен почти рычит, ступая шаг вперёд. – Удалитесь поскорее, Вас ждут. И мы пойдём. Забудьте это. Чонгук трогает ладонь Кима, даже не озарив женщину прощальным взглядом, но чувствует, как часто кивает в извинении Сокджин, от чего на уголках его глаз появляется влага. — Люди провожали нас ярым и непонятным взором, граф, – Джин останавливается за ним, трогая горячую ладонь от недавнего чужого тепла. – Вы держали меня за руку всю дорогу сюда, а теперь отпустили. — Меня много кто знает, – Чон наконец достаёт сигару, быстро закуривая и смотря на тёмное небо. – Работа дала мне статус в обществе, но ведь только теперь он меня не тешет. Как возьму человека за руку, так грязью польют иль ещё что. — Зная об этом, вы всё равно держали меня за собой, – Ким содрогается от холода приближающейся ночи и выдыхает белый пар, смотря на острый профиль в нескольких сантиметрах от себя, – Вам привычны эти слухи? — Мне этого хотелось, – Чонгук снова поворачивается к светловолосому, желая увидеть его реакцию, – Вас привлекают мужчины, Джин? — Вы так прямолинейны, Чон, – Сокджин прячет улыбку в потоке дыма, Чонгук улыбается, ожидая ответа. – К своему стыду, я и не думал никогда о любви. Вы слишком притягательны – я сделал то от желания внутри себя. Это было, кажется, сердце. — Сердце глупости не скажет, – Чонгук снимает пальто, пуская его на плечи Кима и вновь затягивается дымом. — Ночью люди заботятся лишь о своих делах, – Джин принимает одежу и тоже смотрит на ночное небо, щурясь. – Когда мы сможем снова встретиться? У Вас интересный вкус. — Это Вы так себя хвалите, дорогой? Столь мило, – Чон тушит сигарету, чувствуя приятную горечь, – я графику руководитель, поэтому для Вас любой из дней. — В субботний день, я буду здесь же, после репетиции придите, мне нужно всё обдумать, – Джин спускает пальто, нежеланно прощаясь с теплом и запахом чужого одеколона. – Я буду ждать Вас за зенит, в 3 дня. — Минуты цокают, и я Вас ожидаю, – Чон забирает своё бежевое пальто, мимолётно касаясь чужих пальцев, – Вы потрясающий, Джин, Вы так чудны. — Прощайте! – Сокджин быстро поднимается по ступеням, махая рукой, и скрывается за громадными дверями. — Каков же сорта этот плод, что так и тянет съесть его? - Чонгук вспоминает губы Сокджина, недавние действия, нежные фаланги младшего на своих ладонях, и сам кусает нижнюю. – Он так невинен, как первые бутоны вишни, и я готов стать первым их смотрителем до самого плода.

***

Суббота оказалась дождлива, сыра и темна. Чонов чёрный зонт, как и другие, не отличались. Вся улица, свысока, будто уголь из-за потока зонтов. Проходящие женщины кидают на Чонгука недвусмысленные взгляды, тихий шёпот заполоняет уши. Автомобили на дорогах громко глушат прохожий звон туфлей о асфальт. Шатен быстрым шагом направляется к театру, всё думает лишь об одном – Сокджине, что неожиданно перекрыл все его мысли с того самого дня. Он рисовал его на рабочей неделе в пятницу, всё пытался передать красоту на бумаге, хотел его портрет над рабочим столом, уж сильно привязался. Да только понял, что такой красоты Афродите не найти место на бумаге. Открывая громадную тяжёлую дверь, Чон сразу вдыхает аромат некой старости, книг и слитых парфюмов людей. Он кланяется рабочим, те, в свою очередь, со вздохами встречают его – мужчины снимают шляпы, женщины приподнимают платья. Он чувствует это внимание людей на себе, но единственный, чьё внимание он желает заполучить – Сокджина. Охрана, стоящая возле дверей зала, просит документы, после расширяет глаза и пропускает с извинениями, и Чон входит в тот самый зал, в котором был пару дней тому назад. Тот, что был полон людей разных категорий, разных финансовых положений и разных историй. Актёры, репетирующие сейчас на пустой сцене, обращают внимание на шум закрывающейся двери и застывают. Чонгук приветливо улыбается, подходит ближе, вежливо кланяется и здоровается со всеми артистами. — Месьё, извините, не Вы ли наведывались к нам пару дней назад? – тёмноволосый парень, заикаясь, откликается, нарушая тишину актёров. — Напомните мне, как Вам меня представили и я скажу, был то я иль нет, – Чон усмехается и встречается глазами с Сокджином, что после не отрывает взгляда. — Вы критиком театра к нам пришли, но имени я вашего не помню, месьё, – некоторые артисты усмиряют парня взглядом за его глупость, и тот тупит взгляд на паркете сцены. — Чон Чонгук зовут, и да, я критик, но сегодня ничего не критикую, – шатен облизывает губы, оценивая Джина взглядом, – я не для этого сегодня здесь явился. — Чон, я буду совсем скоро, – светловолосый кланяется, секундно смотря на свою удивлённую компанию. – Хотите кофе? Воду? — Я посмотрю, – Чонгук присаживается в четвёртом ряду, видя больше, и кладёт зонт рядом. – Ах, Вы считаете, что это утолит мне жажду? Ведь, в самом деле, там другое вовсе. — Как пожелаете, – Ким легко краснеет, блестит глазами и вновь возвращает своё внимание коллегам. Игра продолжается и Чон внимательно следит за актёрами. Сегодня они учат «Гамлета», Джин играет принца датского. Офелию играет та самая пьяная барышня, что отперла Чонгуку дверь. Джин, признаваясь ей в своём не безразличии, вдруг порождает в Чоне неясное горькое чувство в районе солнечного сплетения, от чего сам шатен часто моргает и напрягает желваки, но продолжает следить за игрой. «Быть может вишни цвет уж слишком тянет мне», – думает он, пытаясь привести дыхание в норму. Прощаясь с коллективом, Чонгук поспешно удаляется из залы, придерживает дверь для Джина, что тот смущается, кладя руки посередине и придерживая книгу, выходит и кусает нижнюю губы. — Граф, ваш взгляд был неотрывным от меня, – Ким поправляет волосы, скользя взглядом по всему телу Чона. – Вы так смущаете. — Вы играете, когда зал полон и каждый разный, – Чонгук проходит к выходу и желает свободной рукой тронуть талию Кима, ведя рядом с собой, – а как я Ваш единственный смотритель, то скулы Ваши розовеют? — Всё дело в том, что Вы как раз таки не «все», Вы мне не безразличны, – Джин выходит, вдыхает сырость и смотрит за проезжающим такси. — Ах вот о чём Вы думали в моё отсутствие? – Чонгук трогает плечо Сокджина, обращая внимание на себя, и открывает зонт. – Возьмём такси. Мой дом не так уж близко. — Мы к Вам, Чон? – Удивление, а после смущение и некое ожидание заполняет парня полностью, но он скрывает улыбку. — А я спешу? Квартира - отражение меня. И хочу узнать о Вас всё больше, всё поближе, – на последней фразе Чонгук, поворачиваясь профилем, обжигает дыханием ухо Джину, приближаясь. – В своей-то атмосфере я хочу познать и Вашу. Щёки Кима трогает румянец и он инстинктивно движется к теплу, от чего краем мочки касается губ рядом. Чонгук ухмыляется, желая попробовать, но отворачивается, трогая локоть парня, направляя вниз по лестнице, чтобы поймать у дороги такси. По дороге в дом критика Джин смотрит на дождливый пейзаж, а Чон активно общается с водителем такси, узнавая недавние новости страны. — Мой дом во всём Вашем распоряжении, – Чонгук ставит зонт, снимает пальто и забирает то, что у Джина, вешая в шкаф. Ким же внимательно рассматривает прихожую, – считайте, я впускаю Вас в свою же душу, хоть мы и не похожи. — Уверяю, Чон, Вы ошибаетесь, – светловолосый аккуратно ставит обувь возле чонгуковой и проходит вглубь, тот следует за ним. — Вот спальня, тут я и работаю, – старший показывает на лакированный рабочий стол, кровать королевского размера с золотой отделкой и светлыми простынями, окна с полупрозрачными бежевыми занавесками и картины, которые он отбивал на выставках с купюрами в руках и аргументами на устах, – знаете, сидишь за письмами и спать не далеко откинуться. — Вы так усердно работаете, теперь я не уверен в том, что делаю всё это по достоинству, – Джин трогает тёмный, контрастирующий с белым декором комнаты стол и замечает, среди кучки писем, эскиз, сделаный карандашом, и только губы на портрете пестрят красной краской. – Граф, простите за моё хамство, но не я ли это? — Совсем забыл запрятать, – Чонгук подходит со спины, ухмыляется и накрывает держащую портрет ладонь Кима своей, – плохо получилось, да? Я рисовал лишь с тех моментов, как удалось увидеть Вас вблизи. Клянусь, я не хотел обидеть Вашей красоты. — О, нет предела моему восторгу, – Джин зависает на руке Чонгука, после медленно кладёт рисунок и поворачивается к нему лицом. – Вы так пленительны, что аж до дрожи в теле. Я не испытывал такого никогда, и я Вас умоляю, не давайте этому конца. — Хочу на фотографии увидеть Вас, – шатен терпеливо трогает его подбородок и всматривается в глаза напротив, шепча, – а Вы такого великолепия, что мне забываются все принятые меры приличия. Он отходит за фотоаппаратом в другую комнату, а Джин опускает взгляд и выдыхает, касаясь собственных горящих щёк. — Хотелось бы чтоб фоном улица была, но не судьба, природа против нас, и я так думаю, что не во нрав бы было мне смотреть, как особи другие глаз блестящих с Вас бы не сводили, точно, так бы и случилось, – Чон приносит фотоаппарат и протирает платком объектив, хмурится собственным мыслям, – это «Kodak» 1888, слыхали? Для проявления пришлось бы отправлять прямиком к Истмэну, однако, имея связи, могу и здесь всё проявить. Совсем немного придётся потерпеть, но фотографии отменными-то будут, обещаю. — В газетах я читал, но никогда не видел, – Джин присаживается на кровать, Чонгук кивает и ухмыляется, щуря глаза, – для Вас я что угодно. — Уж сильны Ваши изречения, мой милый, прошу, Вы будьте осторожны в собственных словах, – шатен ставит штатив, фотоаппарат, и отходит. – Смотрите прямо в камеру, не двигайтесь. Последующие минут 5 Чонгук то и делает, что просит Кима сменить позу. Тот, в свою очередь, мнёт приятные простыну, позирует так, будто делал это всю свою жизнь, отпускает смущение, камера его пленит, как и сам Чонгук. Старший предлагает сделать перерыв, идёт на кухню, приносит чай, сигары и пару вкусностей из далёких стран, что привезли ему друзья в качестве подарка. Заполнив комнату запахом черного чая с мятой, он берёт сигару меж пальцев, присаживается за рабочий стол, поодаль от кровати, на которой сидел Сокджин, и смотрит на молодого парня из-под чёлки сверкающими глазами. — Граф, мне так необычно, – Джин пытается привести дыхание в норму, смотрит пару секунд на камеру, будто завороженный, а после переводит глаза на Чонгука, что как раз затягивается и от этого Ким сглатывает, не прекращает зрительного контакта. – Присядьте рядом, прошу. Старший слабо ухмыляется, чувствует приятную, пряную горечь на нёбе, слушается Сокджина, встаёт и через пару мгновений оказывается рядом. Кровать под чужим весом прогибается ещё сильнее и Джин чуть ближе оказывается к шатену. — Скажите, Джин, вам нравится одежа, что облегает тело Ваше в этот же момент? – Чонгук указывает взглядом на фотоаппарат собеседнику, берёт с подноса кружку горячего чая и отпивает, издавая приятное «Ах». — Я не придирчив, но мне легче без, – Сокджин кратко улыбается, вдыхает приятную смесь дыма и пряного чая, смотрит на камеру, а после поворачивается к Чону, изучая его профиль. – Но общество и наши годы не позволяют что-либо сменить нам самовольно. Я дома нег, ведь сам живу. Простите, мы откровенны? Я такой хам. — А ведь и правда, Ваше тело не нуждается в одежде, чтобы прикрасить фотографию, – Чонгук ставит кружку на блюдо и ответно смотрит в глаза, после на камеру и облизывает губы, привстаёт. – Оно богически красиво. Вы не позволите увидеть? Мы откровенны. — Но граф, нас общество осудит, – Джин трогает края рубашки, нервно сжимая, и смотрит на Чона сверху-вниз. — Мой милый, места нету другим людям тут, – Чонгук снова приспосабливает камеру, протирая от пыли и настраивая объектив. – И до недавних пор такое поведение не кажется мне лично непристойным. Я в Вас души не чаю, так что же мне, сначала у людей спросить-то разрешение. — Вы слишком смелый, – Сокджин трогает пуговицы и медленно начинает отстёгивать их, ощущая неясный жар и тягу внизу живота, – но в вашей смелости есть страсть. Такое ценится. Чон, скажите, будет фото? — Уж постарайтесь, – старший становится рядом, прожигая обнажённые участки девственного тела глазами-углями, – в долгу Вы не останетесь, но вспомните, пожалуйста, свои слова о том, что для меня Вы – хоть в огонь, хоть в воду. Боже правый, уж я не верующий, но тело Ваше! Ох, леди бы лежали, да веером махали. Чарующе, Вы так чисты на тело. О, девственны! Позвольте мне засыпать комплиментами, пока Вы будете скульптурой. Я глаз не оторву, но Вы держитесь. Ни на миг. — Граф Чон, я весь горю, – Джин медленно спускает белоснежную рубашку с плеч до низа спины и прикрывает глаза, трогая собственный лоб. – Могу я выпить, правда? Воды, пожалуйста. Чонгук охает, сигара меж его тонкий, аристократичный пальцев тлеет, он быстро удаляется и так же быстро возвращается со стаканом воды. Джин жадно испивает весь, выдыхает и тихо благодарит, ставя на поднос. — Готовы? – шатен пытается словить взгляд, но Ким уже смотрит в объектив и лишь кивает. – Держите себя в руках, держитесь.. — На фото будет полностью Ваш вверх и чуточку внизу, – Чон темнеет, слова даются ему слегка сложнее, – я не могу затмить усладу – Ваша кожа, Ваши формы, Ваша чистота, они и порождают во мне что-то, да будь я проклят, но слова бессильны. И запах Ваш.. Я чувствую имбирь с малиной. Младший не двигается, хотя рука предательски дрогнет, он гулко сглатывает. Тяга внизу живота усиливается и ему становится сложно спокойно дышать. Дыхание становится горячим и будто плавит рот. Чонгук отступает от фотоаппарата, не в силах себя контролировать, ступает вперёд, но в кадр не попадает пока. Джин прикрывает глаза, пытаясь быть в сознании, ведь в комнате резко становится слишком жарко, даже душно, он чувствует, как потеет и как ему сложно что-либо трезво воспринимать. Чон закатывает глаза, снова вдыхая пьянящий аромат, и прокашливается. — Вы так же и на вкус неотразимы? – хрипит старший, а Джин немного двигает бёдрами, скрещивая их. – О, я ведь жаден и не уступлю. Я Вам клянусь, во мне сейчас такая буря, что города бы мёртвой пущей занеслись. Он касается шёлковых белых чулков, ведёт двумя пальцами вверх и трогает грубые кюлоты, пробует ткань, но глаз с обнажённой груди не убирает. — Г-Граф.. – заикается светловолосый, почти скуля. — Ни слова, – Чон садится рядом, следит за срывающимся кадыком и облизывает губы, ладонь с кюлот не убирает, – камера на Вас, а Вы послушный, так и сидите смирно. Шатен ведёт рукой сначала вниз, вновь ощущая приятную белизну, после снова ступая на темень, а глазами всё пожирает дальше обнажённое тело. Он последние крупицы рассудка оставляет – искусный запах, тело небывалой красоты и притягательности и сладкая смущённость, дыхание горячее заставляют его оставить непоколебимость. Он врывается в кадр, нависая сверху, рука, которая была на штанах, теперь на нежной талии Кима. Чон лишь успевает ощутить мягкую кожу, а Джин охает и падает с локтей на шёлковые светлые простыни. — Граф, каков же искуситель, – младший прогибается в спине, теряется в новых ощущениях и, почувствовав чужие губы близко к коже, судорожно выдыхает, наконец выдавая скулёж. — Молитвы наши не на слух, но я так больше не могу, – Чонгук ведёт ладонью выше, задевает соски, от чего Ким кусает губу и глушит мягкий стон, и удобнее устраивается между ног парня, – Вы посланы мне были, и я сполна готов испить Вас. Чон трогает хрупкое плечо и пробует на вкус шею. Джин моментально выгибается, куда сильнее, собственным чистым телом касаясь чужого, и сминает одеяло тонкими белыми пальцами. Чонгук целует жадно, напрягается весь, после мажет языком, засасывает кожу и неожиданно расслабляется, неосознанно царапает то светлое плечо и кусает кожу не больно, но с желанием. Он переходит губами чуть ниже, облизывает, как изголодавшийся, ключицы и тоже покусывает, выдыхает и сладко стонет в унисон Сокджину, что мечется по кровати да трётся. «Столь чистый сосуд, а я умело чёрным заполняю. Душа его чиста настолько, он ненаучен», – думает Чон, дьявольски усмехаясь такой девственной душе. Шатен вдруг опускается телом, но опирается на руки, и пытается настроить зрительный контакт. Он чувствует твёрдость внизу, в полуприкрытых глазах и взмокшей чёлке парня видит желание и единственное «Продолжайте», на устах «Граф Чон», как святое. Старший вновь понимает смысл сказанных недавно слов. «Послан мне, – думает, ведя ладонью по горящим щеках, – а значит мой навеки». Он пускает руку в светлые мягкие волосы, приближается губами к губам и горячо выдыхает, зависая. Сокджин ответно выдыхает и, будто читая мысли старшего, берёт уверенно за затылок и целует первым. Первым скрепляет вечный контракт. Первым ступает на невозвратный путь. Первым пробует душу. Чонгук цепляет Джина ниже шеи и продолжает целовать, кусать пухлые губы и наслаждаться вкусом. Сокджин просит его язык, после нежно сосёт его и напрягает руку на затылке, хватается за тёмные волосы и снова стонет от удовольствия. Отстраняясь и рывками дыша, они смотрят друг другу в глаза и мешают общую бездну. Чонгук обожает это, Сокджин сходит с ума. Младший ведёт пяткой по ногам Чонгука, его лицо трогает детская смущённость, и Чон не скрывает рык от контраста. — Граф, но Ваша камера.. – Джин почти мурчит, стоит шатену вновь прикоснуться к его щекам. — Всё правильно. Пусть наша страсть не будет глуха, – Чон улыбается, облизывает губы и снова ощущает приятный вкус, – в молчании есть прелесть, но Вам не стоит.