Всего без остатка

Больше всего на свете Накахара Чуя терпеть не может привязанность. Считает это абсолютной глупостью. Привязанность убивает людей, она делает людей зависимыми и слабовольными. Простыми куклами в руках «кукловода». Чуя начинает ещё больше ненавидеть привязанность, когда осознает, что сам сумел попасться в эту «ловушку». Когда сам понимает, какого быть марионеткой, с такими же абсолютно ненужными чувствами. Была бы его воля он бы выкинул их вместе с остальным мусором. Осаму Дазай больше всего на свете обожает издеваться. Морально, физически. Разницы почти нет. Ему до безумия нравится пользоваться своей властью и сменять маску одну за другой. Скрывать истинную сущность за бесконечными бинтами и осознавать, что понять его не сможет никто, кроме него самого. Дазаю нравится, что Чую можно читать как открытую книгу. Но Чуя все равно довольно стойкий и выслушивать оскорбления и грязь в свою сторону ежедневно уже привычка. И отвечать тем же тоже. А ещё Дазаю очень нравится отчасти женственное тело напарника. И что им можно свободно пользоваться. Нравится бледная и до жути чувствительная кожа. Длинные, тонкие пальцы не скрывающиеся за тканью перчаток. И хриплый голос. Чуе не нравится, что он позволяет использовать себя. Чуе не нравится, что он не может даже здраво мыслить в такие моменты. — Скажи, ты когда-нибудь перестанешь носить эти уродские шляпы? — Осаму допивает виски и смотрит затуманенно и косо. — Сразу после того, как ты снимешь свои идиотские бинты, — шипит Чуя, в целях задеть и вновь поправляет головной убор. Осаму лишь смеётся и требует бармена налить себе ещё. Оглаживает пальцем стенки стопки и неожиданно о чем то задумывается. Накахара опустошает бокал и не сводит с напарника взгляда. Голубые глаза не менее затуманены. Тогда Чуя впервые срывается. Нет. Тогда он лишь позволяет себе показать свою полную беспомощность перед Дазаем. В следующий раз они пьют у Чуи и Накахара понимает, что кровь искусанных губ с остатками вина неплохое сочетание. А от Дазая от чего-то приятно пахнет кофе. *** Чуя как-то прочитал в одной газете, что Йокогама серая и бесцветная. Грязная и блеклая. Накахара долго думает над этим и все равно никак не может согласиться. В Йокогаме излишне много преступных группировок, таких же организаций. Чего стоит одна Мафия. Чуя думает, что именно в этом краски города. В темно-алой крови, разного оттенка страхах и пороха. А ещё в нескончаемом безумии. Единственное, с чем он все же согласился — это с тем, что здесь не место чувствам. Не место любви. Он пытается не противоречить хотя бы этому. И все равно в очередной раз впускает Осаму. А однажды Дазай просто уходит из мафии. С противной ухмылкой перечёркивает свое прошлое и никого не предупреждает. Накахаре не то, что больно. Ему даже не обидно, наверное, полагая, что такое случится. Неизвестно когда, но случится. Когда Накахара обнаруживает свой взорванный автомобиль, у него нет сил хотя бы злиться. Но он все равно чувствует жуткую боль в области запястья, понимая, что красная нить натягивается и сдавливает сильнее. Скопившаяся ненависть доводит до своего предела в подвале мафии. И ещё что-то странное тоже. — Ненавижу тебя! — А ты похорошел рыжик, созвонимся как-нибудь. И все начинается по новой. Вновь ведёт к точке невозврата. И Накахара опять чувствует себя, не то что дешёвой, а бесплатной шлюшкой. Вновь чувствует отвращение к самому себе и не менее сильное к Дазаю. Дазай за эти несколько лет ничуть не изменился. *** — Вот скажи, почему ты все время пытаешься умереть? — Накахара тупо пялиться в потолок, не смотря в сторону Дазая, — не уж то его смерть так повлияла…? Накахара не знает, почему в голову приходит именно эта «догадка». Он даже особо не вдумывается в свои же слова. Осаму от чего то вмиг заводится. — Его жизнь хоть чего то стоит. — Он чего то стоил как человек, в отличие от тебя, — они оба упускают момент когда разговор сводится к этой теме. — Шавке вроде тебя лучше вообще рот не открывать, — и ещё когда эта тема перетекает в оскорбления, — иногда мне кажется, что твое существование было ошибкой вселенной. — Да… Да смерти Одасаку помимо тебя никто наверное даже не заметил! — Чуя окончательно выходит из себя и совсем не следит за своим языком. И только через пару минут он понимает, что лучше бы просто промолчал. — прос… — Да как ты вообще смеешь так говорить?! — Осаму в тот момент движет только злость, — да лучше бы сдох ты! Пощёчина получается настолько сильной, что у Чуи кружится голова. Щека пылает, а глаза застилает мутная пленка. Та же застилает и разум. Мыслить здраво вновь не выходит, но теперь уже от злости. Пощёчина бъет по самому достоинству. — Ах ты сволочь! — Накахара цедит это сквозь зубы и все ещё слегка шатается. А потом до него доходит смысл последней сказанной фразы и боль от удара меркнет. Внутри все обрывается. Вот значит как. А потом и до Дазая наконец доходит, но злость не исчезает. Он прекрасно понимает, что это Чуя ему точно не простит. — Ох… — Осаму все равно тянет руку, что бы огладить ту самую пострадавшую щеку, но Накахара в ту же секунду отстраняется. — Даже не думай… Даже не думай больше вообще прикасаться ко мне, — Чуя сейчас больше похож на шуганного кота. Только настолько раздраконенного, что кажется в следующую же секунду укусит. Дазай не глупый и как-то слишком хорошо знает Чую. Препираться все равно смысла нет. Дазай просто молча уходит. Чуя выкуривает ещё пачку сигарет. Выкрикивает разного рода оскорбления, что отдаются эхом в пустой квартире и чуть ли не плачет. Обида крепко засела в голове, а щека все ещё болит. Накахара не может винить только Дазая, но тот момент казалось был переломным. Осаму пытается себя заставить хотя бы сожалеть. Он непременно знает, что перегнул палку. Что несмотря на то, что и Чуя был явно не прав, заходить настолько далеко не стоило от слова совсем. Осаму пытается себя заставить хотя бы почувствовать ту отвратную совесть и все же с горестью понимает, что просто не может. Не потому что Накахара правда не представляет из себя ничего, для Дазая. Не потому что Накахара правда лишь грязная, бесплатная шлюха. Просто потому что у Дазай, кажется, и правда разучился думать о других. Просто потому что Дазая, до этого момента это никак не беспокоило. *** Осаму Дазай отчего-то не любит свой день рождения от слова совсем. Просто считает чем то неправильным. А особенно после смерти Оды. Обычно, он не выходит на работу, отключает телефон и достает бутылку коньяка. Пьет в полном одиночестве и тупо пялиться на часы, считая минуты. Нет. Когда то было немного по другому. Пару раз к нему приходил Чуя. Без приглашения. И они пили вместе. Это чаще всего оканчивалось уже настолько привычным для Дазая, сексом, что он даже больше не удивлялся, когда пьяный Накахара начинал ластится как кот. Максимум — это вызывало усмешку. Сейчас тоже было немного по другому. Наверное потому что, не то что извиниться, а даже дозвониться до Чуи, за эти пару дней не получилось. Наверное Осаму и вовсе теперь в черном списке. Поэтому Дазай даже не сразу реагирует, когда слышит уведомление о входящем видеозвонке. Потом несколько раз перечитывает имя на экране и даже не знает, радоваться или наоборот. Чуя до этого никогда не пользовался скайпом, к тому же сам говорил, что и не собирается. Сомнительная радость вмиг улетучивается, стоит взять трубку и взглянуть на ,извините, абсолютно заебанное лицо. С пустыми, стеклянными глазами и мешками под ними. Куда более бледной кожей, что кажется невозможным. Осаму хочет извиниться, но вырывается лишь: — Сколько ты не спал? Чуя не отвечает. — Я в общем не придурок и все прекрасно понимаю. Понимаю, что не смогу дать тебе того чего ты правда хочешь. При жизни точно нет, — Накахара нервно усмехается и по обыкновеному, по-своему, смотрит прямо в душу. Дазая настораживает последняя фраза, но он все равно молчит, не в силах выдавить из себя хоть что-то. — А ещё тут твой день рождения нарисовался, — продолжает Чуя выдерживая недолгую паузу, — я и подумал, что может у меня получиться как-нибудь подарить тебе то чего ты хочешь. Накахара с явным трудом формулирует предложения и это слишком заметно. Он больше ничего не говорит, лишь поднимает бокал. Осаму замечает, что на руках нет перчаток, а вино какого-то подозрительно темного цвета. — Я люблю тебя, ублюдок чёртов, — еле уловимо шепчет Чуя и опрокидывает залпом содержимое бокала, с такой скоростью, что Осаму не успевает и слова вставить. Потом от силы секунды две дрожит и неестественно опрокидывается на спинку дивана. — Чуя… Чуя… Эй, — глаза заметно расширяются и Осаму уже в некой панике пытается до него докричаться. Через пару минут пальцы так же безжизненно отпускают бокал и Осаму слышит звон и треск. Но он не уверен разбился бокал или он сам. Дазай буквально слышит, как обрывается последняя хлипкая ниточка, связывающая их. Вместе с ней угасает Надежда на простой, но жестокий пранк. Дазай знает, что Чуя неподобающе мафиози раним и принимает все близко к сердцу. Но Дазай и полагать не мог, что Накахаре придет в голову идея собственного самоубийства «во благо». Осаму кажется, что Чуя правда в край ебанулся и видимо решил, что бы Дазая мучало чувство вины. Самое обидное, что у него это получилось. Но брюнет все равно сейчас думает об этом в последнюю очередь, паника туманит разум. Дазай перестает даже здраво мыслить. А ещё он почти ничегошеньки не помнит. В памяти остался лишь мелкий кусочек странной эйфории, от того, что доктор Ёсано все же успела. *** — Мне кажется, что опрометчиво оставлять его здесь. Если не в больницу везти, то хотя бы в наше медицинское крыло, — говорит Акико размеренно и спокойно как всегда, все равно понимая, что Дазай ее не слушает. Осаму сидит на полу у кровати, переплетая свои пальцы с Чуиными и громко дышит. — Все нормально, я сам смогу о нем позаботиться. — Просто знай, что если станет хуже я могу не успеть. — Да, спасибо ещё раз, Акико-сан. Ёсано кивает, а через пару минут за ней хлопает входная дверь. Осаму хорошо запомнил ее слова о том, что хлебнул Накахара какого-то странного и сильнодействующего яда, видимо правда надеясь на смерть, потому в себя он придет минимум через пару дней. Осаму точно знает, что готов ждать. Дазаю кажется, что руки бывшего напарника всегда были такие ледяные и вновь вздыхает. Чуть привстает и кладет голову на его грудную клетку. Сердце бъется, не в том темпе</s>, как раньше, но бъется. И это дарит некое спокойствие. — Ты не прав, Чуя. Ты все-таки такой придурок, — Осаму тихо смеется, — но ты только представь, что ублюдок чёртов тоже тебя любит.