Зернышко

Не бывает такого в хуторе, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на то, что на свет появляется человек. Так не принято. Если тяжела, то сама разбирайся, как и когда скроешься от чужих глаз. Аксинья, как только почувствовала, что уже нет сил терпеть боль, зашла в сени — там и мучилась два часа, как какая-то тягловая скотина, но выбор был невелик. Не у себя в курене, не на правах хозяйки. И сейчас зима, нет широкого поля, чтобы скрыться в высокой траве где-нибудь за стогом сена. Роды были тяжелыми. Аксинья практически без сознания от боли, когда маленький человечек все же появился на свет. Тяжелое дыхание со свистом проникает в уши, в горле першит; усталость, тяжелая, моровая одолевала, клонило в сон, но все же она находит в себе силы подняться на ноги и взять на руки кричащий, беспомощный комочек. Она старается успокоить своего ребенка. Кричит он так словно зовет на помощь. Григорий сейчас далеко, у Аксиньи такое ощущение, что малыш зовет именно его, умоляя вернуться обратно, но он, конечно же, не придет. Он за несколько тысяч километров отсюда, отдает долг родине. От этих мыслей встает ком в горле, Аксинья гонит их прочь, сосредотачиваясь на лице малыша. Осматривает его маленькие ножки, ручки, головку. Вроде все в порядке. Обрезает пуповину, после — несет обмывать. Это занятие дает время разбежаться темноте перед глазами. Слабая улыбка появляется на лице Аксиньи, когда она понимает, что новорожденный — девочка. С тихим вздохом искренне надеется, что Григорий обрадуется дочери. Сама же, взглянув на малютку лишь раз, кутая в пеленку, поняла, что любит ее. Даже невнимательного взгляда хватило бы, чтобы найти те черты, что у самой себя; практически копия, не отличить. Ребенок, вскрикнув еще пару раз, успокаивается, услышав сердцебиение матери, прижавшей его к груди. Мысль, такая теплая, несмотря на собачий холод, проскальзывает в сознании, эту пару слов Аксинья обещает беречь: «Мое зернышко». С трудом, но она добирается до своей постели. Баюкает дочь, чуть слышно напевая колыбельную, и не замечает, как проваливается в сон. Видится ей она сама еще девочкой, что спокойно бредет с ведрами к реке, смех свой собственный и улыбка, не отягощенная никакими заботами. Сквозь дрему проскальзывают слова: «Такой же будет, только лучше». Она не так много проводит времени с ней, занятая работой по дому, но запоминает ее поведение. Смирная. Капризничает редко. Только в те моменты, когда хочет есть, начинает истерику. С улыбкой, которую удержать невозможно, Аксинья спешит к ней. Растерянная она, смущенная. Никак не может наглядеться на дочь, но долго оставаться с ней не может и корит себя за это. Мало желаний у Аксиньи, теперь есть одно, самое заветное — показать дочь ее отцу. В редкие минуты она берет ее на руки и думает, какое ей дать имя. Хоть убей — ничего не приходит на ум. Думает дождаться Григория на побывку. Может, он что-нибудь предложит. По ночам, обнимая свою кроху, Аксинья думает, как они заживут вдвоем. Как Григорий будет приходить их навещать изредка, так, чтобы не вызывать подозрений у своей семьи. Успокаивает такая мысль, расслабляет. Думает Аксинья еще о том, какой помощницей по дому будет ее дочь, как проказничать станет, в куклы играть начнет. Появился единственный родной человек, который ей ближе чем кто бы то ни было. Можно побаловать себя мечтами. Аксинья и засыпает с улыбкой, не понимая, чему толком радуется, просто сердце сжимается в предвкушении, и хочется чего-то, не пойми чего. Она просто счастливая. Снится ей то, что девушка, ее копия, стоит рядом с куренем, волосы убраны под платок, жизнь так и струится в ней. Улыбается та заре, чуть прищуриваясь, а потом оборачивается и помогает уже дряхлой старухе переступить порог. После — обнимает крепко. Тихо, с нежностью произносит старуха «Зернышко» и гладит ее по волосам, улыбаясь. Чувствует сквозь сон надежду Аксинья и тихую гордость. Кажется ей, что тает снег кругом и теплее становится. Где-то на третий день ребенок ведет себя слишком тихо. Потрогав крохотный лоб, понимает Аксинья, что жар у дочери. Тяжело дается ей эта новость. Забрасывает она свои дела, чуть что — сразу бежит к собственной кровати, где лежит дочь. Днюет, ночует около нее, не смыкает глаз. Ни о чем думать толком не может. Сны теперь у нее тревожные, в них девушка, такая похожая на нее, теперь идет через пустыню, еле переставляя ноги, увязая в песке. Она горько плачет и нет никого, кто бы мог ей помочь. Не видела Аксинья пустыни в своей жизни ни разу, но во снах она как есть — сухая, жаркая, душная. Понимает она, что каким-то образом чувствует страдания своего чада, неосознанно, но очень глубоко. Гонит она от себя впечатления эти, не желая опускаться до банальных гаданий. И мысль вредная закрадывается у нее о том, что, может быть, стоило дать дочери хоть какое-то имя, пока не поздно, но она лишь тихо шепчет, качая малютку: «Зернышко. Зернышко мое». Тяжелая грусть разливается в груди, мучая и не давая покоя, предчувствие нехорошее поглощает все иные чувства. Неделю Аксинья борется за жизнь дочери неустанно, так словно схватываясь с кем-то в рукопашном бою, хотя и знать не знает, что это такое. Доводит себя до изнеможения, говоря себе, что Григорий обязательно увидит свою дочь, обнимет, как сможет, но воспитает. В одну из ночей засыпает Аксинья измученная, даже не сознавая этого, но дочь по-прежнему прижимает к груди. Видит она перед собой Григория, он подхватывает маленькую девочку с ее чертами на руки, смеется и видно по нему, что счастлив. Кажется ей, что все будет хорошо, думает она, что отступила болезнь. Открывает Аксинья глаза не сразу, долго моргает, пытаясь согнать сон, улыбаясь новому дню, надеясь искренне на него. Первым же делом смотрит на ребенка. Глаза раскрываются шире, понимание того, что случилось, отражается на ее лице постепенно, создавая страшную гримасу боли. Не дышит ее зернышко больше. Разбились все мечты о суровый быт. Ушла во сне. Сама была сном. Сном о той жизни, которой у Аксиньи никогда не будет.