I.
29 июня 2020 г., 00:00
Примечания:
!Особо нежным проходить мимо!
Немалая часть муки существования заключается в том, что время постоянно давит на нас, не давая передохнуть, настигает нас, точно надсмотрщик с бичом.
Это было ошибкой. Дазай редко признает свои ошибки, но сейчас он более чем уверен в этом. Не нужно было идти сюда одному, нужно было послушать остальных. И что теперь? Он уставшим взглядом смотрит на врага и его подчинённых. Федор, грёбаный демон, видит столько же, сколько и Осаму. У обоих аналитический склад ума и последний вновь попался на ту же засаду. Ничему ты не учишься, Осаму Дазай. Сейчас его никто не найдет и, видимо, детектив так и подохнет в подвале «Крыс». Да, только такого завершения жизни ему не хватает. Интересно, что будут выпытывать? Информацию об агентстве и мафии или что-то большее? Федор молча смотрит на врага еще несколько минут, думает, как лучше поиздеваться над таким экспонатом. Все же, это очень важная фигура в их игре и ее нужно сломать полностью. Осаму на удивление спокоен и лишь оглядывает всех присутствующих. Не хватает настоящих крыс для их собрания сволочей. И Дазай пошутил бы, но во рту чертова тряпка, закрепленная где-то на макушке. Челка спала на глаза, частично закрывая обзор, но это нисколько не мешает. Федор все же присаживается рядом с ним. Вблизи, действительно, как крыса выглядит. Дазай вот ни капли не удивлен. В его руке показался нож, который блеснул в тусклом свете лампы. Убьет? Пережет веревки? На какое-то спасение глупо надеяться. Достоевский умнее, чем кажется. — И что тебе нужно? — первое, что спрашивает детектив, когда снимают тряпку, но тут же получает удар. Понятно, свободные разговоры здесь не жалуют. Знают, что Осаму заговаривает зубы. Федор отличается от Дазая. Если последний всю работу доверял своим людям, то первый сам обыскивает пленного: микрофон, подслушка, флешка и ещё несколько нужных гаджетов. Все тут же выключается и только потом «Демон» произносит: — Ты думал, что я не догадаюсь о твоем приходе? Глупый. Они говорят на разных языках, но, кажется, понимают друг друга. На самом деле, Достоевский знает японский и не удосужился разговаривать на нем. — Расскажи, что ты узнал о нас, — Федор все же переходит на японский, а Дазаю акцент режет уши, но лицо по-прежнему не выражает ни единой эмоции. Осаму будет весело ломать. С одной руки снимают бинты примерно до локтя и сначала осматривают шрамы, а после подставляют нож к месту, где должны находиться глубокие сухожилия. Острое лезвие неприятно ранит кожу и Дазай жмурится. Больно. Осаму ненавидит боль. — Не скажешь? — алая кровь медленно капает на бетонный пол, пачкая белые одежды русского. В ответ отрицательный кивок, — Предпочитаешь остаться здесь навсегда? И Федор не шутит. Дазай действительно останется здесь навсегда, если согласится. — Ты уверен, что я останусь у тебя навсегда? — Дазай уже чувствует, как постепенно прекращает чувствовать правую кисть, но ему нельзя паниковать. Подумаешь, останется без руки. Он не станет потакать «Крысам». — А ты сомневаешься в моих способностях? — босс «Крыс» вскидывает бровь и внимательно смотрит на предателя мафии. Кажется, он слишком говорливый. Вторую руку тут же освобождают от бинтов, на ней шрамов больше, и ставят нож в то же место, что и на правой руке. Достоевский конченный садист. Кровь стекает теперь с обеих рук, а Осаму готов выть от боли. — Да, — Осаму не просит остановиться и даже не показывает, что ему больно. Они оба умелые манипуляторы, но игру ведет сейчас только один. Федор отпускает руки мученика и переходит к ногам. Осаму еще с самого начала видел, что часть брюк порезана, а ботинки и вовсе были сняты. Получается, он лежал в отключке? И если да, то сколько времени прошло с его начала «путешествий»? Дос-кун уже ничего не спрашивает и просто смотрит на ноги пленника. На них тоже чертовы бинты. Федор как-то упускает тот момент, когда в его голову приходит идея полностью раздеть детектива и снять абсолютно всю марлю. Нож вонзается в ахиллово сухожилие, все же заставляя Дазая тихо вскрикнуть. Как будто током боль проходится по всему телу, а глаза сами собой плотно зажмуриваются. Осаму корит себя за эту слабость, как маленький ребенок, честное слово. Он хочет свернуться в небольшой комочек, дабы хоть как-то облегчить свои страдания, но задней частью мозга понимает, что так лишь упадет в глазах врага. Расслабляться еще очень рано, есть еще одна нога с абсолютно целыми сухожилиями. Детектив продолжает молча лежать на полу. Его руки плотно связаны за спиной в районе локтей и он даже не может посмотреть, что сейчас происходит с кистями. Ноги тоже не видно, но даже так экс-мафиози чувствует, как одна уже начинает отниматься, а по второй, рядом с чертовыми сухожилиями, водят ножом. Ему впервые так страшно. Федор все же не щадит ногу шатена и перерезает последнее значимое сухожилие. Дазай не сможет самостоятельно выбраться отсюда. В уголках глаз остаются небольшие слезы, слезы боли и проигрыша. — Тебя легко сломать, Дазай, — и как ни странно Достоевский прав. Чтобы сломать Осаму нужно очень малое количество действий: убить всех, кто ему дорог у него на глазах. Но кто дорог бывшему заместителю босса мафии? Ода Сакуноске мертв, а нахождение Сакагучи Анго пока не известно. Однако, одного человека мало. Так детектив лишь озлобится. — Тебя тоже, Федор, — Осаму, даже находясь в таком не завидном положении, ещё умудряется как-то шутить и выдавливать улыбку. Она уже не такая, как раньше, но в ней все еще прослеживается издевательство. Под дых вновь прилетает тяжелый кулак и Дазай сплевывает подступившую слюну. У него же иммунитет к подобным ударам. — Сейчас мы говорим о тебе. Так что замолчи, иначе я начну отрубать тебе пальцы, — и Федор не шутит, Дазай это видит, — А теперь отвечай: что тебе известно о нас? Ничего. Первое, что приходит на ум, но это он говорить не собирается. Лишь молчит, вновь ворачивая себе безэмоциональное выражение лица. Он никогда не выдаст врагу информацию, даже если является предателем. Федор тихо вздыхает и переводит взгляд на Гоголя. Парень подходит к боссу, чуть безумно улыбаясь. Интересно, в организации работают только больные на голову или есть нормальные? Пока детектив не видел таких. — Да, Дос-кун? ~ — Принеси топор, — с подчиненными он придельно краток. Гоголь разворачивается на каблуках, заставляя полы плаща несколько развеваться и идет к шкафу. Ходить далеко не пришлось и почему Достоевский сам не пошел? Дазай тихо вздыхает и смотрит на окровавленный топор. Значит, он не первый, на ком используют эту незамысловатую штуку.***
Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как тут находится. Может, неделю, может, уже целый месяц. Пытки не прекращаются. Однако, пальцев Осаму еще не лишился и это не может не радовать. Надежда, что его спасут давно угасла, а потому приходится лишь смиренно ждать своей кончины. Достоевский задаёт одни и те же вопросы, но из раза в раз не получает ответ, однако что-то изменилось. И если раньше Федор оставлял синяки, раны, порезы лишь для того, чтобы Осаму хоть что-то сказал, то сейчас он делает это слишком маниакально. Дазай не дурак и давно заметил, как Федор случайно касается его паха, иногда оглаживает голое тело и капает горячий воск, как в какой-то порнухе. Достоевский маниакально влюблен в Дазая. Повязку с глаз скидывают на пол. Карие глаза уже безжизненно смотрят на своего мучителя, пока в его глазах пляшут черти. Федору нравится такой Дазай. — Такие красивые глаза, — с усмешкой произносит «Демон» и берет нож в руки. Осаму понятия не имеет, что с ним собираются сделать, но чтобы то ни было будет чертовски больно. В какой-то момент Дазай успел подумать о том, что пока Достоевский не трогает его пах, ведь и не такое может придти в этот мозг. — И что ты собираешься с ними сделать? — Осаму тут же жалеет, что спросил. Честно, лучше бы он понятия не имел о об этом. — Я выколю тебе глаза, — и, к сожалению, Федор не врет. Он давно хотел это сделать, но все ждал чего-то. Дазая уже никто не собирается спасать, а значит теперь можно расчленять тело, пока тот еще жив: сначала глаза, потом пальцы рук и ног, кисти и стопы — Федор хочет чтобы каждая отрезанная часть принадлежала ему. — Ну, хотя бы не буду видеть тебя, крыса, — Дазай чуть улыбнулся, но на самом деле понимал, что без зрения он будет беззащитен, но, опять же, играть под дудку Достоевского никто не собирался. Федор ничего не ответил и лишь поудобнее ухватил нож. Дазай сам не раз выкалывал глаза и он знает, насколько это сложно, а так же он видел, как мучались жертвы, но на что не пойдешь, лишь бы не выдать информацию. Нож входит в белочную оболочку, заставляя Осаму чуть ли не кричать. Достоевский, будто специально, прокручивает нож в чужом глазу, наблюдая как детектив в немом крике широко распахнул глаза. Это больнее перерезания сухожилий. Улыбка расцветает на лице «Демона», пока тот, даже не стараясь быть аккуратным, вытаскивает глазное яблоко. Белочная оболочка тут же заполняется кровью, ведь сосуды повреждены. Дазай сдавленно порыкивает, но когда видит свой глаз в чужой руке, то шумно сглатывает. У него только что вытащили один из зрительных органов. Осаму в это не верит. Точнее, не хочет верить. — И зачем они тебе? — детектив впервые так волнуется за свою шкуру, ведь такого с ним ещё никогда не случалось. — Ты абсолютно весь будешь принадлежать мне, — Федор ухмыляется, а его глаза нездорово блестят сумасшествием. Дазай здоровым глазом наблюдает за происходящим. Он действительно не понимает, какого черта делает этот русский и в чем смысл его действий. Пока что, единственное, что доступно для понимания — Федор не хочет вытягивать из него информацию. Но в чем же тогда заключается его мотивация и решение такого необдуманного действа? Или еще с самого начала у Дос-куна была другая цель, но перед подчиненными он выпытывал информацию, которая ему вовсе была не нужна? Осаму не понимает или не хочет понимать, зная, что ответ будет гораздо хуже. А ответ лежит на самой поверхности, но оба его игнорируют. — Я никогда не буду никому принадлежать. Не надейся, — тихо фыркает Дазай. Что вообще за глупость? Будто Достоевский цундере. Почему Осаму сразу не подумал об этом? Это же вполне логично. — Смирись, Дазай, ты уже мой. Весь, — Достоевский тихо смеётся, наблюдая, как меняется лицо теперь уже его детектива. Но этот смех нездоровый, такой же, как и у Гоголя — сумасшедший. — Ни за что, я никогда не стану твоим. — О~о, ты не прав, — голос у Федора теперь тихий, одновременно настораживающий, будто затишье перед бурей, и в тоже время пугающий, так и веящий угрозой, — Тебя никто не спасет, а я буду с тобой очень долго играть. Играть и ломать, но Дазай уже сломан. — Ты не сможешь. Меня ведь… — Дазай нервничает. Целый глаз мечется по комнате, а в голове ни одной целой мысли. — Спасут? Нет. Смотри, — Федор достает небольшой планшет и показывает видео, где с помощью эспера иллюзий показывают, как детектива убивают, но Осаму жив. Или же нет? Достоевский улыбается, видит, как в глазу его Осаму погибает последний лучик надежды. Федор так же видел, как погас этот самый лучик в глазах напарников Дазая — Накахары Чуи и Куникиды Доппо. Но первый из напарников уже мертв, как опрометчиво было использовать «Порчу», а половина города просто руины. Сейчас царит настоящий хаос и Федор этим наслаждается. Именно так должен выглядеть его проект, по уничтожению всех эсперов. Остаётся лишь пара деталей, чтобы завершить «поломку» этого города. И одна из этих деталей только что потеряла себя навсегда. Дазай Осаму слепо доверял своим уже мертвым друзьям и коллегам. «Демон» добьет последних выживших, лишь бы Осаму навсегда остался с ним.
