Нужно только подбодрить

Ничего не изменилось. По дороге Соня осматривала каждую могилу, каждую ограду, с которых кое-где свисали маленькие сосульки. Она могла бы дойти и с закрытыми глазами, но не могла поверить. Ничего не изменилось. Соня аккуратно шагала по непротоптанной тропинке, но снег всё-таки умудрился проникнуть в ботинки. Неудивительно. У кого появится мысль посетить кладбище в канун Нового года? У неё. Она до сих пор не могла поверить, что прошел целый год. Целый год без Кирилла. Соня боялась подойти. Стояла также, как и на похоронах, около могилы маленькой девчонки. Теперь на её надгробие опирался плюшевый мишка. Что-то всё-таки изменилось, только руки дрожали, как в тот раз. Будто всё случилось буквально вчера, и совсем недавно Кирилл улыбался вокалистке, смеялся вместе с Алиной напротив, закидывая голову назад. Кажется, его голос начал забываться, звучал, но где-то далеко, будто из-под темной непроглядной воды. Лишь одни слова Соня слышала в своей голове каждый день так ярко, что иной раз оглядывалась, надеясь увидеть Кирилла вновь. Только он сказал попробовать без него. Соня послушалась и попробовала. Пробует до сих пор. Она резко выдохнула, отправив клуб горячего пара наружу, сжала кулаки и подошла к надгробию. Что-то всё-таки изменилось. За год Соня научилась спокойно читать сероватую гравировку. Светлов Кирилл Александрович. Вокалистка смахнула лишний снег с гранита, невольно погладив камень. Голую ладонь приятно зажгло от холода. В этом году зима настоящая. Мороз крепчал, рисуя узоры на окнах, дворники, ругаясь, не успевали убирать выпавший снег, а руки слишком быстро замерзали. — Здравствуй, Кирилл, — тихо проговорила Соня. Она знала, что этого будет достаточно. Он её слышит. Должен слышать. Не долго думая, Сомусева села позади надгробия, оперевшись на гранит спиной. Пальто скоро намокло, но её это не волновало. Внутри всё горело настолько сильно, что Соня удивлялась, почему снег вокруг неё не начал плавиться. — Как ты там? — Сомусева глубоко вдохнула. — Знаю, что хорошо. По-другому и быть не может. Соня часто приходила сюда и говорила, когда её голос окончательно вернулся. Порой, ей казалось, что она слышала Кирилла, но быстро одёргивала себя. Соня так хотела снова услышать его и могла придумать всё что угодно. Только сходить с ума не стоило. Нужно жить дальше. — Алина заставляла меня съездить к маме, я рассказывала, помнишь? — Сомусева заострила внимание на уже знакомой вороне, которая сидела на соседней ограде, распушив перья. — Я долго думала, но решила поехать. Лучше бы не ездила, честное слово. Прошло уже несколько лет, а улицы родного города совсем не изменились. По сравнению с Санкт-Петербургом всё казалось маленьким, спящим, но, к сожалению, не уютным. Серые обшарпанные панельки однообразных кварталов нагоняли целую череду воспоминаний. Через эти дворы ещё сонная, постоянно спотыкаясь, Соня шла в школу, недовольно толкая коленом мешающий пакет со сменной обувью. Безликие образы первых друзей сидели на старых облезлых качелях, а ветер противно скрипел давно смазанными петлями. Далеко в памяти стучало стекло и хрустели жестяные банки дешёвого пива под руками громко смеявшихся подростков на исписанных лавочках детской площадки. Пестрила вывеска старого круглосуточного магазина, в который Соня бегала за продуктами практически каждый день. Приглушенный свет давала всего лишь четверть еще не разбитых лампочек, как и тогда. Только сейчас Сомусева хлопнула дверью с пачкой сигарет в руках, а не бутылкой молока. Она нервно качала ногами, вырисовывая пятками на влажном песке что-то неопределенное, и дрожащей рукой подносила зажигалку ко рту. Искра упрямо не хотела вылетать. Соня медленно выдохнула и всё-таки закурила сигарету. Едкий дым окутал лёгкие внутри, волосы снаружи. Серые глаза сверлили открытую дверь подъезда. Сил не хватало, чтобы зайти прямо сейчас. Хотя летнему солнцу не мешали облака, двор по-прежнему казался темным и мокрым. Двор, в котором Соня и выросла. Она помнила, как шлепала по лужам под проливным дождём, выбегая из подъезда. Помнила, как первый раз поцеловалась у разбитого фонаря, а мама, оказывается, смотрела в окно. Помнила, как точно так же сидела на скамье глубокой ночью, пока редкие слезы скатывались по бледным щекам и наушники разрывало от громкой музыки. Только это закончилось. Уже началась новая глава. Более яркая, счастливая, розоволосая. Алина хотела поехать вместе с вокалисткой. Хотела поддержать, взять за руку и сплести дрожащие пальцы в замок, когда будет необходимо. Только Соня отказалась. Это её история, на которой уже давно пора поставить точку. Подъезд ничуть не изменился. Иногда даже казалось, что оборванные объявления остались теми же спустя несколько лет сониного отсутствия. Она провела по черному контуру рисунка на стене. Соня знала, кто принял её подъезд за холст. Только имя горе-художника уже забылось. Бордовая дверь никогда не исчезнет из памяти Сомусевой. Как она вылетела из неё на плитку лестничной клетки, а вслед за ней наскоро собранные вещи. Соня невольно прикоснулась к коленям: кожу неприятно зажгло, но последняя ссадина уже давно зажила. Как ей казалось. Сомусева помотала головой и было развернулась к ступенькам: лифт так и не починили. Хотелось вернуться в Питер, в тёплые объятия барабанщицы, а не стучать в когда-то родную дверь. Возможно, предложение Алины поехать вместе отвергать не стоило. Но Олешева отпустила её одну, поверила в вокалистку. Пора и Соне, наконец, поверить в себя. Откинуть все страхи назад, как когда-то выкинули её, посмотреть прямо в глаза главным кошмарам и утереть им нос. Сомусева дернула ручку. Закрыто, но за дверью послышалось ворчание и неохотные шаги. Соня постучала. Звонок родители так и не сделали. Ожидание было сравнимо с вечностью. Сомусева поправила тканевую сумку, что сползала с плеча в сторону лестницы. Нет. Отступать уже поздно. — Я не буду участвовать в опросах, ещё в прошлый раз вас послала, снова объяснить куда? — недовольный женский голос звучал совсем близко по ту сторону двери. Сердце ёкнуло. Соня быстро сглотнула, стараясь увлажнить скованное горло. Давно она не слышала голоса родной матери. На секунду вокалистка его не признала. Последний раз мама звонила два года назад. Сомусева не знала, что сказать. А нужно было отвечать прямо сейчас. — Мам? — единственное, что смогла выдавить Соня и отступить от двери. Пара секунд и замок три раза щелкнул, мгновением позже распахнулась дверь. Сомусева пробежала глазами по женщине. Соня не могла понять, что изменилось. Совсем другой человек выгонял её из дома. Совсем другой человек собирал в школу. И сейчас впускал в старую квартиру, из которой слышался звук телевизора. — Заходи. Женщина прошла в коридор, даже не посмотрев, закрыла ли Соня дверь. Конечно, закрыла и уже держалась за ручку, скидывая кроссовки. Странно, стояла только женская обувь. Вокалистка посмотрела выше, где обычно висели куртки членов семьи. Старой кожанки отца нигде нет. Неужели мама всё-таки её выбросила? Нет, он бы не позволил. Сомусева застыла. Она специально приехала в выходные, чтобы застать обоих родителей. Если бы отец лежал на диване и смотрел футбол, то уже давно стоял в коридоре рядом с мамой. Только его нигде не было. И его следов тоже. — Чего стоишь? — фыркнула женщина уже со стороны кухни. — Садись, раз пришла. Давно приехала? Соня провела по слегка пыльной тумбочке и прошла на звук. Раньше мама не терпела грязи в доме. Случалось, что била по рукам, когда Сомусева забывала протереть полку под потолком, а сейчас пыль оставалась на пальцах. Чай разливался по маленьким чашкам. Соня их не помнила. Да и стулья были другими. Только орхидея всё так же ютилась у стены на столе. Сомусева любила завтракать и переминать в руках опавшие лепестки. — Пару часов назад, — Соня проводила взглядом новый халат. — Где папа? — Смотрю, ты без вещей, оставаться не собираешься, — женщина прокряхтела, усаживаясь напротив. — Слышала, ты в Питере сейчас. Мы там с Борей тебя и заделали. Сомусева не услышала ответа. Оставалось только подвинуть к себе чашку и сделать пару глотков. Чёрный чай. Раньше в доме был только зелёный, потому что его любил отец. — Там же, наверное, — ответ Соня всё-таки получила. — Два года назад развелись, и уехал папаша твой. Разлетелось семейное гнездышко. Ты-то зачем вернулась? Как быстро летит время и как много всего может измениться в твое отсутствие. Соня уже и не понимала, зачем вернулась. Одновременно хотелось сказать кучу противоположных заключений. Сомусева напряглась и отклонилась на спинку стула так резко, что деревянный каркас отчетливо хрустнул. Она хотела показать себя и поставить точку на всех разногласиях и обидах, чтобы увидеть непринявших родителей в последний раз. В то же время, она вот-вот и была готова пригласить обоих на предстоящий сольный концерт, уже держа телефон наготове, чтобы внести две одинаковые фамилии в списки. Вокалистка аккуратно поставила чашку. — У меня сольник через несколько месяцев, — она нервно сглотнула, пытаясь понять реакцию по уставшим глазам матери. — Собираем пять тысяч человек. Приедешь посмотреть на меня? Казалось, что с отцом можно было разобраться позже. Соня до сих пор не верила глазам. Все настолько сильно изменилось, что, вероятно, в этот раз мама среагирует совсем иначе и примет все начинания дочери, которые уже выглядели далеко не как обычные попытки каждого второго бедного музыканта вклиниться в свободную дырку. Группа достигла впечатлительных успехов, за что хотелось бы услышать похвалу. Необязательно приезжать, мама, просто порадуйся. Но об раковину зазвенела посуда. — И какие же неучи готовы тратить деньги на твои крики, — проворчала мать, повернувшись спиной. — Олеся твоя за голову взялась, повзрослела и нормальной жизнью живет, забыла совсем про эти детские мечты, а уж тем более про ваши розовые игры. Взяла бы пример. Только новых маргиналов находишь. Сомусева подскочила, оттолкнувшись ладонями от стола. Нет, этого не может быть. Мама даже не знает, что с ней случилось, а продолжает называть этот труд детской мечтой? Пальцы дрогнули с такой силой, что пара колец могли бы и соскочить на пол, примерно до уровня надежд Сомусевой на хорошие отношения с родителями. Бессмысленная эта затея была, а не участие в музыкальной группе. — Мне уехать? — Проваливай. Мне лучше жилось, забыв о таком позоре, как ты. Соня со злостью скомкала снег из-под ног голыми руками и далеко кинула, попав в старое дерево. Звук удара разлетелся по кладбищу, напоминая о потревоженной тишине столь священного места. Ладони обстрекало морозом, кожа вмиг обрела красноватый оттенок и неприятно отозвалась желанием спрятаться в карманы. — Она после концерта меня еще и добила. СМС-ку написала, — Сомусева подняла руки, начиная злобно передразнивать возможную интонацию цитируемого. — Даже довести концерт не смогла, слава богу, что не поехала. Еще и посмотрела запись, лицемерная дрянь. Соня посмотрела на надгробие и улыбнулась черно-белому портрету друга. Сколько раз она пыталась пересмотреть видео с его участием, столько же раз ставила на паузу и откидывала телефон куда подальше, стараясь прийти в себя еще долгое время. Единственный, отличный от его последних минут, образ, что она могла видеть, был именно этот портрет. Уголки губ вновь поднялись, но совсем не надолго. — Нашу песню я не смогла спеть, Кирилл, нашу. — вокалистка резко смахнула выступившие слезы и обняла себя руками, прикрыв веки. — Я не смогла. — Слышишь, Конфуций, может, ты за меня и всю песню напишешь? — засмеялась Сомусева, толкнув парня в плечо, от чего тот покатился по полу, чтобы не получить дополнительного удара. Бежевый ворсистый ковер приятно сглаживал удары и едва стесывал поверхность кожи, заставляя периодически почесываться. Диван за спиной и пара кресел рядом этих двух совсем не привлекали. Куда интереснее отмораживать пятые точки на полу в самый разгар зимы, когда так не кстати барахлило отопление. Соня вновь натянула спадающий плед на плечи, немного пожевав колпачок ручки, и заполнила еще одну строку тетради корявыми словами. — Ты все еще уверена, что иметь только бумажный носитель — хорошая идея? — Кирилл подполз к подруге, погладив по спине, заодно поправляя плед. — Заклинаниями потерянную тетрадку не призовешь, Ведьмочка. Светлов закатился смехом, хватаясь за живот, от собственной, до жути тупой шутки и тут же поплатился за острый язык. Соня схватилась за угол лежащей рядом подушки и метнула в юмориста подобно бумерангу. Мужские руки в момент поймали снаряд и засунули под свою пятую точку. Тазовым костям явно было несладко сидеть на голом полу и постоянно пережимать кожу. Понаблюдав за, видимо, поймавшей за руку вдохновение подругой, Кирилл, отряхнувшись, встал и удалился. Сомусева даже не заметила, продолжая быстро писать и периодически черкать синеватые клеточки зеленой тетради. — Попрошу взять чай, мадам, — Светлов неуклюже сделал реверанс и аккуратно протянул полную чашку, над которой маленьким облачком вился пар. Соня, наконец, оторвалась от тетради. Ее окружала потрепанная советская, но такая уютная мебель. Слабая деревянная рама иногда отстукивала сильный ветер за окном, где мерцал одинокий фонарь, пробивавшийся среди множества голых веток деревьев, повидавших не одно десятилетие. Только сейчас Сомусева поняла, что замерзла, поэтому была очень рада заботливому жесту юного Конфуция. Вокалистка совершила обмен, игриво хихикнув на подобие реверанса: одной рукой она взяла чашку, тут же обжигая язык, а второй протянула готовый текст. — Мой любимый, помнишь, — Сомусева пристроила на чашку вторую ладонь и выдула все легкие, стараясь побыстрее остудить чай. — Зацени. Кирилл было обернулся на диван, но, понимая, что эта рыжеволосая особа даже не задумается подняться с пола, на тяжелом вздохе присоединился к ней, ловко распахивая исчерканные листы на нужной странице. Он быстро погрузился в текст, подставив под щеку ладонь, начиная шепотом пропевать строки, иногда улыбаясь, когда замечал в них свои предложения по рифме и ритму. — Прости меня, Кирилл? Ты серьезно? — засмеялся Светлов, откладывая тетрадь на диван, чтобы потом положить ее на более видное место и быстро найти в случае, если она срочно понадобится сожительнице. — Буду вспоминать тебя на сцене, — вокалистка положила голову на плечо друга. — Весь мир будет знать тебе! — Ну ты на мир не зарекайся, — умилился Кирилл и потрепал Соню по волосам. — Если бы я знала, что так получится. Соня вздохнула и с небольшим усилием встала. Воспоминания в голове проносились с молниеносной скоростью. Одновременно хотелось прожить все заново и забыть до последней фразы. Боль раз за разом пронизала сердце, заставляя закрыть глаза, а после резко открыть. Картина в этой темноте в любой момент была одна: его стеклянные глаза, стремительно вытекающая кровь и собственные руки. Грязные, алые, израненные и тремор. Тремор, который настиг и сейчас. Сомусева дернула за ветку ближайшей ели и высыпала на себя пласт никем до этого не потревоженного снега, чтобы хоть немного прийти в чувства. Холод прокатился под воротник, заставляя вздрогнуть и постараться в срочном порядке вытряхнуть колючие льдинки и пару старых еловых иголок из-под одежды. Соня сделала еще пару медленных шагов туда-сюда, пытаясь отогнать теплые и одновременно душераздирающие воспоминания, но через несколько мгновений сдалась и тихо запела: — Прости меня, мой милый мальчик… Последняя надежда на этот бар. В других Соню выпроводили, кинув вслед достаточно оскорблений. Здесь нельзя налажать, как в прошлых. Уже нельзя взять не ту ноту, запнуться в середине песни, забыв текст, споткнуться о стойку микрофона и упасть со сцены, сказать пару лишних слов, как оказалось, владельцу кабака, жирному ублюдку, который так и норовил шлепнуть молоденькую вокалистку по ягодицам. Все это теперь нельзя, можно только терпеть, иначе Сомусева потеряет последнюю возможность работать по желаемой специальности и пойдет пробивать продукты на кассе, чтобы не умереть от голода или замерзнуть на лавке в городском парке. Противный красный свет дешевых даже не прожекторов, а ламп, такие же красные и потрепанные полотна ткани на подобии сцены, доски которой под каждым шагом трещали и вот-вот были готовы проломиться, спертый задымленный воздух, запах тяжелых сигарет и сигарет, а значит и пепел на всех возможных и нет поверхностях, что часто можно было вдохнуть и надолго закашляться. Эти бедные официантки, так же находившиеся в тяжелой жизненной ситуации, уже готовые ко всем невзгодам ради денег, мелькали короткими юбками и открытыми декольте, только бы побольше чаевых оставили. С атмосферой этого места было сложно смириться, только выбора у Сомусевой уже не было — это последний бар. Может, проработает здесь пару вечеров, ее заметит конкурент и по бизнесу и переманит в другой кабак. Казалось, что где угодно лучше, чем здесь. Только пора выходить на сцену. Владелец толкнул Соню в спину с такой силой, что вокалистка тут же оказалась перед публикой с микрофоном в руках. Столько голодных глаз одновременно смотрели на Сомусеву настолько пристально, насколько сильно она хотела отсюда сбежать, но все еще имела возможность твердо стоять на месте. Им с Олесей нужны деньги. Необходимы. Соня робко начала пропевать первые строчки дрожащим голосом, как послышался первый неодобрительный свист, а следом на сцену вылетел стакан пива, оплеснув вокалистку напитком. Сомусева схватилась за голову, роняя микрофон. Все кончено. Она не справилась и даже не представляет, что делать дальше. Неожиданно она слышит мягкий мужской голос прямо под ухом, а перед глазами — край красной клетчатой рубашки. Через несколько мгновений незнакомец полностью закрывает собой несчастную вокалистку, иногда пританцовывая, а главное — продолжая петь. Уверенно и задорно петь, как сейчас Соня точно бы не смогла. И зачем они тогда ищут певицу, если в их штате есть такой хороший парень? Сомусева вновь в себе разочаровалась. Красная рубашка развернулась и шепнула, хватая за руку: — Подхватывай давай, я зачем твою жопу спасаю? Соня вступила в зрительный контакт и, вслепую пошарившись по полу в поисках микрофона, не разорвала этой связи вплоть до конца короткого выступления. Серые глаза этого юноши странно сильно успокаивали, да и ощущения от незнакомца были настолько комфортными, что было страшно поверить в происходящее. Он спас ее положение. В этом Соня убедилась, когда в конце песни заметила кивок владельца бара. Молодой человек вновь потянул Сомусеву за собой, только уже со сцены. Он опустился на первые ступеньки гримерки и улыбнулся, немного отдышавшись: — Я — Кирилл, кстати. По пивку? — Долго висла у экрана, отвечая по привычке… Пустая, но одновременно захламленная квартира давила всеми стенами на Сомусеву, что подпирала одну из них, сквозь слезы набирая знакомый номер телефона по памяти. Здравого рассудка хватило только на действие «позвонить», только не выбрать контакт из списка. Слава богу, что номер помнила. Что бы могло случиться, если бы она не набрала. Вокруг царил хаос, внутри еще хуже. Соня оттолкнулась от стены, проскользив по паркету, и, раскинув ноги и руки, легла на спину. Квартиру оглушил женский крик и тихие удары кулаков по полу. Она резко подскочила, мотнув головой, пытаясь хотя бы на какой-то вещи сфокусировать взгляд. Фикус. Они вместе его поливали, даже составили расписание ухода за растением. И ради чего теперь оно висело на холодильнике? В этот же миг горшок оказался в руках Сони. Грохот. Ноги в земле. На коже проступили маленькие капельки крови от разлетевшихся осколков. Что дальше? Холодильник. Его дверь резко распахнулась, а вырванные полки с оставшимися продуктами уже составляли компанию цветку. Перевернутый стол, пара стульев со сломанными ножками, опрокинутый стеллаж и куча разбитого стекла. Посуда бьется на счастье, правда? Соня рыдала и выла, уже не стараясь вытирать слезы. У нее была лишь одна цель — уничтожить все. Это невозможно. Просто невозможно. Совсем скоро она вернется или Соня проснется. Точно, это сон. Страшный кошмар, который время от времени навещал Сомусеву. Она ударила себя раз. Ничего. Ударила второй. Ничего. Бог любит троицу. Еще раз, и Соня обязательно проснется. Ничего. Ничего, ничего, ничего. Со всей силы Сомусева закричала и постаралась перевернуть шкаф. Не поддается. Это все нереально, то все нереально. Может, она вовсе на тусовке, ей что-то подсыпали в стакан и это всего лишь страшная галлюцинация? Нет, хватит искать отмазок. Она ушла. Ушла навсегда. Сомусева резко упала на колени и вновь закричала. Звонок в дверь. Олеся? Это она? Она вернулась? Соня подскочила, вытирая слезы, но по факту только размазывая тушь по щекам, делая хорошую пародию на работника угольной шахты, и быстро открыла дверь, встречая испуганные серые глаза. Это не Олеся. Сомусева пару раз ударила кулаками в мужскую грудь, а после к ней же прижалась, буквально завывая. Это Кирилл, это не Олеся. Она не вернется. Светлов крепко схватил подругу и прикрыл глаза, стараясь перенять хотя бы частичку ее боли. Заглянуть вглубь квартиры было ошибкой. Казалось, именно в ней прошел тот самый конец света, что показывают в каждом втором фильме ужасов, или же ядерная война, которой боится каждое государство. Нужно что-то делать. Соня буквально выключается на его руках. Бедная девочка, сколько же она натерпелась. Кирилл подхватил ее на руки и, остановившись от мысли: стоит ли снимать обувь, пронес подругу до дивана и аккуратно уложил. — Дальше со мной, поняла? — его голос дрогнул. — Что же ты творишь, дурочка. Светлов осмотрел квартиру или то, что от нее осталось, стараясь прикинуть сколько денег потребуется, чтобы рассчитаться с хозяином без крупных разборок. Парень кое-как отыскал сонину сумку и принялся в ускоренном порядке накидывать оставшуюся одежду, надеясь, что это только сонины вещи. — Ты прекрасно поешь, — знакомый голос послышался из-за спины, заставив вздрогнуть и резко повернуться. — Я рад, что твой голос вернулся. Сомусева кое-как отошла от потока воспоминаний, как встретила еще одно, совсем недавнее, но пока что еще не узнала. Явно побитый жизнью юноша стоял прямо перед могилой с небольшой охапкой красных гвоздик. Его короткая стрижка, кривой, скорее всего от драки, нос не давали узнать второго спасителя. Выдавал только голос, который давал единственную надежду на спасение из той темной, до жути холодной и пустой комнаты с лампочкой под потолком. — Макс, ты? — юноша тут же кивнул, и на пару мгновений Соня потеряла дар речи. — А как ты, как ты освободился? Как ты сам? Соня практически не узнавала старых черт младшего брата своего насильника. Разве что те добрые и умиротворенные глаза. Он заметно возмужал, стал тверже, холоднее. Он стал другим. Казалось, что Макс только существовал, а не жил последнее время. Его синяки под глазами, неаккуратная щетина, грязная, в некоторых местах надорванная одежда и прихрамывающая походка молча отвечали на множество вопросов. Только была одна проблема. Аннулировав парочку, эти черты добавили в два раза больше, на которые хотелось как можно быстрее узнать новые ответы. — Прости меня, Соня, — Макс подошел чуть ли не вплотную и встал на колени, склонив голову. — Прошу, прости меня. Я не знаю, как все исправить, меня это жрет изнутри, я не могу жить, зная чему помог, кому помог и кого убил. Юноша поднял голову. Серые глаза заблестели тихими слезами. Одна из медленно скатилась по щеке, минуя неровности кожи, и скрылась в щетине. Он продолжал стоять, его штаны все сильнее пропитывались тающим снегом, руки краснели, но крепко держали гвоздики, и слезы. Слезы добивали. Сомусева и сама вновь всхлипнула, сделав последний шаг к Максиму. — Ты не виноват, слышишь? — она всхлипнула еще раз и попыталась поднять старого знакомого под руки. — Ты мне жизнь спас, за что мне тебя простить? За холодные бутерброды и скучную книгу? Соня было усмехнулась, как замерла, погрузившись в эмоции прошлых событий. Макс подхватил вокалистку и, не понимая, что может сделать, постарался лишь удержать на ногах, но не обнять. Казалось, что ему этого никогда не заслужить. Тогда, в любой момент, когда те изверги уезжали, он мог спасти Соню хотя бы от части ужаса, который ей пришлось вкусить сполна. Ничего не сделал. Он ничего не сделал, только жалко и трусливо написал пару сообщений, а когда решился на более серьезные действия, было уже слишком поздно. И Кирилл умер. Навсегда. — Алина наняла двух хороших адвокатов, подала несколько апелляций, — Макс почувствовал, что Сомусева крепче стоит на ногах и отпустил ее, решив ответить на вопрос. — Я дал ей доверенность на продажу того дома. Денег нет, меня в тюрьме тоже. Вот такой подарок на Новый год. — Я не знала, — Соня оперлась на соседнюю ограду. — Это меньшее, что мы могли сделать. — Прекрати. Вы сделали все. Макс посмотрел на гвоздики. Цветы уже давно замерзли и были покрыты пушистым снегом. И эта маленькая жизнь умерла в его руках. Парень отвернулся, изо всех стараясь проглотить противный комок в горле, и аккуратно уложил цветы под надгробный камень. Вытер немного нападавшего снега с верхней грани и обернулся на Соню. — Я пойду. — Тебе нужна помощь? — Соня сделала шаг навстречу, рискуя посмотреть в эти убитые горем глаза еще раз. — У тебя есть жилье, работа? — Не могу садиться на вашу шею. Это абсурд, — отчеканил Макс и обернулся последний раз. — С наступающим. — Помнишь, я билеты купил на следующее воскресенье? — Кирилл допил чай и, отвернувшись, принялся мыть обе кружки. — Оказалось, это питерский театр. Надо сдавать обратно. — Ну ты и придурок, — засмеялась Соня и, подойдя к другу, почесала его лопатки. — Да поехали, я давно хотела в Питере побывать. Может, там и останемся. — Не может, а уверена. Ты этот город не видела, Ведьмочка! Столько возможностей, столько людей, столько мест. Там каждый день чьи-то мечты исполняются, и твои будут жить. Только пока начнем с театра. — А ты знал, какой ценой они исполнятся? — вздохнула Соня и шагнула в сторону от могилы. — Пора прощаться. С праздником, Конфуций. Квартира встречала теплом, приятным запахом еды и включенным светом. Сомусева и не поняла, как провела так долго времени у Кирилла. Хотя, она давно уже не задумывалась, почему время на его могиле летит так быстро. Пускай, находиться там вынуждала душа, но именно ей куда комфортнее было в этой квартире рядом с все еще розоволосой барабанщицей. Или уже не розоволосой? Прошло достаточно времени, чтобы одна из них что-то поменяла, и это была бы явно не Соня. Главное — никто не менял отношения друг к другу, а только улучшал и улучшал. Как выяснилось, часто совершая хорошие поступки втихаря. Алина сразу же выбежала встречать сожительницу с самыми мягкими объятиями. На розовых щеках и волосах осталось немного муки, на плече мокрое полотенце, на поясе запачканный шоколадом фартук, да и руки такие мокрые, будто как только услышала поворот ключей, ринулась отмывать пальцы от чего-то приставучего. — Ты чего такая холодная? И мокрая, — пролепетала Олешева, шлепая вокалистку по плечу полотенцем. — Быстро переодевайся и иди за стол. — Там мой любимый шоколадный кекс? — Соня подняла уголки губ. — Увидишь. Сомусева вновь смирилась с заботливым и одновременно приказным тоном барабанщицы и бросила шарф с курткой на крючок, пройдя в спальню. Наконец-то дома. Тепло, уютно, спокойно и дальше все будет только лучше. Соня в этом была уверена. Пора уже было расстаться с гадким прошлым, оставив в памяти навсегда только хорошее, поднять голову выше и больше никогда не опускать, идти вперед по жизни, не оглядываясь на неудачи, а только выносить из них опыт. В конце концов, просто творить и любить, творить и любить, выступать, записывать новые треки, анонсировать новые концерты и проекты. Черт, ничего не бояться! Потому что именно в этой квартире, именно в этой комнате Соня всегда сможет найти успокоение и защиту. Пускай, ничто не вечно, зато это крепко и явно надолго. Кирилл точно был бы рад. Уголок подарков с концертов напоминал о существовании в этом мире волшебства. Соня взяла с полки тот самый альбом с пожеланиями преданных слушателей и прижала к груди, пробуждая в себе еще больше теплых чувств от воспоминаниях того дня, когда несколько сотен голосов со всей страны объединились ради одной цели: подарить голос их любимой вокалистке. Осознание причастности Алины к этому перфомансу в главной роли приносило еще больше радости и уверенности в правильном выборе второй половинке. — Где мой кекс? — улыбнулась Сомусева, заглянув на кухню из-за косяка. — В духовке, — Алина обняла девушку, чмокнув в щеку, но после изменила голос на более серьезный, посмотрев в сторону стола. — Там коробка, я не открывала. Кажется, это нужно сделать тебе. Соня узнала ее. Та самая коробка, которую Егор, молодой человек Олеси, смог привезти из квартиры Кирилла. Эти вещи при разборке всего барахла Олешева почему-то решила оставить, а остальные: одежду, обувь, книги, посуду, прочие бытовые предметы раздала нуждающимся. Сомусева помнила, как далеко засунула ее при переезде, но барабанщица, видимо, решила капитально убраться в канун Нового Года, черт бы побрал эту привычку. С другой стороны, кажется именно сегодня стоит ее открыть. Время пришло, больше ждать нет смысла. Судьба подтасовала карты на этот день так, что ничего более впечатляющего или убивающего Сомусева пережить уже не могла. — Прости, что не сразу попробую, — Соня схватила коробку и направилась в спальню, не забыв посмотреть еще разок на понимающие глаза. — Люблю тебя. Вокалистка уселась на кровать и положила коробку на колени, не сразу притрагиваясь. Может, не стоит? Стоит. Ничего уже не случится, если Соня увидит пару личных вещей Кирилла. Наоборот станет куда легче, позаимствовав одну из них в постоянное пользование. Появится некое ощущение присутствия лучшего друга. Пора открывать. Первой лежала красная рубашка, закрывая, будто подарочной оберткой все остальное. Та самая рубашка, в которой Кирилл был при первой встрече. Соня аккуратно, как ребенка взяла ее и поднесла к лицу, осторожно и медленно вдыхая. На ткани все еще остались его духи. Сомусева не знала, что с ней делать. Если она собирается носить эту рубашку, то ее придется стирать, а значит стереть запах Светлова из этого мира навсегда. Если она просто будет лежать в шкафу, это будет куда более странно, нежели носка вещей умершего. Лучше решить это после, а пока что, Соня накинула рубашку на плечи. Стопка фотографий. Не зря тогда Сомусева настаивала на печати. Тогда она хотела развесить их на веревочки над кроватью, сейчас, разве что единоразово пересмотреть. Дни рождения, поездки за город, тусовки дома и в клубах, первые концерты, переезды, спящий или пьяный каждый член компании, прошлый Новый год. На этот Новый год появится новая фотография, только уже совсем другая. Более тихая, семейная, комфортная и малочисленная. Первая тетрадка с песнями. Что она забыла в квартире Кирилла? Соня решила убедиться, что это именно она, а не какая-то другая, с небольшой надеждой, только тщетно. Вокалистка быстро долистала до страниц с той самой песней, остановившись, чтобы пару раз медленно провести пальцами по строкам. Оказалось, что на следующей странице был наштрихован комичный портрет Светлова. Соня уже забыла о нем, но была уверена, что изображенный сильно ворчал. Сигареты и диктофон. Больше ничего, хоть двойное дно ищи. Почему-то Сомусева думала, что вещей там будет куда больше. Может, оно и к лучшему. Вокалистка узнала любимую марку сигарет друга еще по тыльной стороне упаковки, а вот диктофона в его руках она никогда не видела. Неужели Светлов тогда решил бросить программирование и перейти в сети журналистов. Вряд ли, поделился бы. Тогда зачем? Записывал втихаря песни, а потом переслушивал, восхищаясь вокальными данными? В любом случае хотелось услышать его голос еще раз. Надежда, что диктофон не пустой, только наполнялась уверенностью. Недолго думая, Соня взяла сигареты, напялила домашние тапочки, достав их ногами из-под кровати на ощупь и вышла на балкон. В лучшем друге она точно не сомневалась: Кирилл всегда оставлял в пачке зажигалку, чтобы потом не искать ее по карманам. Вот и сейчас Сомусева воспользовалась этим удобством и закурила, быстро открывая окно. Мороз вновь обдал только привыкшую к теплу кожу, но этого воздействия не хватало для убеждении Сони в отказе от сигареты. Пора разбираться с диктофоном. Вокалистке понадобилось несколько минут, чтобы в потемках понять, какая кнопка за что отвечает, и, наконец, услышала его голос. — Привет, братан, послушай это, когда тебе будет лет семьдесят, если еще не потеряешь эту старую штуку или не забудешь об этом гениальном решении. Круто же будет вот так вспомнить свою молодость. Слушай и вспоминай. — Я свалил из шараги и устроился на работу. Прикинь, в бар! Не барменом, правда, а диджеем, но это не помешает мне тырить алкоголь, понимаешь, о чем я? — Нашел обалденную квартиру, сразу же заехал и не подумал, сколько бабок придется за нее отвалить. На пультике столько точно не накручу, даже если буду каждую ночь батрачить. — Короче, я решил. Буду программистом. Уже курсы купил, правда, времени на них мало. Ничего, прорвемся, старик. Ты же сейчас это слушаешь, значит с голода я точно не подох. — Сегодня к нам в бар пришли новые кадры. Такая смешная и рыжая, буду называть ее Ведьмочкой. Пришлось вытягивать эту Соню из беды на сцене, а то бы наш босс ей все ноги поломал и связки вырвал, упаси Господи. Классно поет эта девчонка, уверенности бы ей только. — Давно тут не появлялся. Теперь я — кент Ведьмочки. Ведьмак, получается? Прохожу сейчас его, кстати, пока Соня на моей кровати отсыпается. Теперь у меня жить будет. Бросила ее эта вертихвостка, как ее там, Олеся вроде бы. С самого начала мне не понравилась. Жуткий денек был, думаю, сам помнишь, что эта ведьма наколдовала и сколько бабок я отдал. — Переезжаем в Питер, и она до сих пор думает, что я такой дурак, купил билеты в театр аж в другом городе. Но мы-то с тобой знаем правду. — Заставил Соньку на студию сходить. Уже полгода в Питере сидим, а она ни одной песни еще не записала, зато куча тетрадок уже заполнена текстами. Встретила там барабанщицу, группу хотят забацать. Веселый будет годик, да? — Вот же мелкая ведьма! Выгнала меня из квартиры, чтобы Алиночка пришла. Стесняется меня что ли? Да не скажу я никому, что ты бдишь по ней день и ночь, только тебе, бро. — Ура! Запомни эту дату, бро, сегодня наши кис-кисы дали первый концерт. Я походу в слэме руку сломал, сейчас проверю. Да вроде нет, только отбил. Зато у Сони сегодня исполнилась мечта. А я говорил, я говорил! — Я ей одно говорю, а она, баран упрямый, даже слушать не хочет. Давно бы сходил к твоей Алине и все было бы хорошо. Нет, мы будем страдать и мучаться. А я что? Я квартиру свою купил, вот, да за Сонькой слезки подтираю. — Сегодня такая дичь приснилась, Ведьмочка, как обычно в главной роли. Я летал, прямо порхал по улице и такие сальто-мортале накручивал, что дыхание захватывало. Думаю, помнишь, как Сонька начала искать значения этого бреда и еще полдня причитала, что я скоро умру. Да ну, бред какой-то. Зато хоть где-то сальтуху крутанул. — Братан, прикинь, я устроил тусовку, а мне даже не с кем станцевать медляк. Вот дурак, не подумал. Друзья мои по парочкам все, один я в углу стою, внимаю. Моя ведьмочка уже растаяла в руках барабанщицы, танцевать вышла. Так рад за неё, нашла свое счастье. Была настолько долгая пауза, что Сомусева испугалась. Не могла она сломать диктофон, нажимая поочередно несколько кнопок. Только почему тогда воспроизводится одна и та же запись, хотя уже секунд двадцать тишина? Вокалистка нервно начала стучать устройством о ладонь, думая, что так он точно заработает. Еще и кнопка включения следующей записи заела. Сомусева запаниковала. Она все испортила и больше не сможет послушать задорный голос Светлова. Оставить в памяти эти смешные фразы и открытия маленьких секретов, вместо последнего предложения, от воспоминания которого уже шли мурашки по коже. Вокалистка уже было положила диктофон на подоконник и собралась закрыть за собой дверь, как вздрогнула, вновь услышав Кирилла: — Как же я люблю тебя, Соня, но ты никогда об этом не узнаешь. И диктофон выпал из рук.