про черный лак и необходимость правильно дышать.

шигараки сидел, упираясь подошвами кроссовок в край стола и смотрел. смотрел так, что казалось, будто от напряжения все сосуды в глазных яблоках вот-вот лопнут, погружая мир в одну из египетских казней. томура смотрел, пока свободной рукой планомерно сдирал струпья с шеи. они забивались под ногти вместе с кусочками кожи и кровью. томура медленно размазывал ее подушечками пальцев, натыкаясь по пути на старые-новые раны, планомерно сдирал с них струпья, которые забивались под ногти. шигараки считал, что он таким образом расслабляется. шершавая и сухая кожа хрустела плохо проглаженными простынями под пальцами. томура думал, что он таким образом успокаивается, прокусывая едва зажившие губы. шигараки казалось, что таким образом он постигает дзен, шагая по натянутому и трещащему разрядами тока канату своих нервов. томура касался пальцами шеи, будто пытаясь освободить ее от невидимой петли. даби сидел напротив, и демоны, сочившиеся из его металлической ухмылки, затягивали удавку туже. даби со сосредоточенностью суицидника проводил кисточкой по ногтю большого пальца томуры, и шигараки был уверен, что даби пора вести курсы по профессиональному самоубийству. таких спецов больше нет на этой планете, он бы точно стал гуру и смог поднять много бабок. томура не помнит, что стало отправной точкой. в ходе сложного аналитического процесса у него сложилось несколько возможных вариантов. вариант номер один: все началось тогда, когда шигараки в очередной раз случайно коснулся всеми пальцами баночки с черным лаком. кажется, именно в тот день это стало последней каплей в его с грохотом разлетевшейся на осколки чаше терпения. из водоворота разгоняющегося психоза его выловил даби. он молча ушел куда-то к себе, а через минуту вернулся с аналогичной склянкой, жестом намекая томуре дать ему руку. вариант номер два: все началось еще тогда, когда даби впервые зашел в бар. второй вариант кажется шигараки более правдоподобным. вот тогда-то все и пошло по пизде, думает томура. он смотрел на даби, сидевшего на полу перед низким столом. он смотрел на даби, склонившего голову над его рукой. он смотрел на даби, аккуратно водящего кисточкой черного лака по ногтям. он смотрел на даби, так легко и спокойно касающегося его пальцев. он смотрел на даби, и холодная металлическая цепь удушья скрипела, смыкаясь вокруг глотки. томура не понимал, что было в голове у этого огненного ёкая, но то, как беззаботно даби обращался с его руками, выбивало из томуры остатки здравомыслия и воздуха. создавалось впечатление, что даби выпил волшебную таблетку, что теперь он неуязвим, что он не распадется в пыль, если томура вдруг коснется его всеми пальцами. на лице даби не дергалась ни одна скоба, когда томура едва успевал отвести палец в сторону, когда даби брал его за руку. на лице даби бутонами безумия расцветала широкая улыбка, когда он клал ладонь томуры себе на шею и смотрел ему в глаза. кисточка скользила по ногтю безымянного, и томура представлял, как впивается в шею даби, вспарывает кожу, и черный превращается в красный. ржавая капроновая леска стягивалась вокруг гортани. задыхаться в его присутствии стало для шигараки чем-то настолько обыденным, что он боялся момента, когда кислорода вдруг станет больше. шигараки давился воздухом, когда даби перехватывал его руку поперек запястья и подносил к своему лицу. хватка даби напоминала щупальца глубоководного чудовища: ноль шансов на спасение. он проводил ребром ладони томуры по своей скуле, вел вниз, по скрипящей обгоревшей коже, задевал рукой томуры скобы под ключицами, останавливаясь на уровне ровно стучащего сердца, поворачивая руку шигараки ладонью к себе. в его расширенных зрачках демоны отплясывали макабр, и шигараки завороженно смотрел в эту бездну. шигараки завороженно вел глазами вслед траектории движения его руки, зависая, когда даби останавливался на уровне сердца. шигараки завороженно смотрел на милиметр, отделяющий его дрожащий на весу последний палец от кожи даби. шигараки завороженно смотрел и задыхался от сходящихся у него над ключицами костлявых фаланг бога смерти. кисточка делала последний штрих по ногтю мизинца. даби отложил лак в сторону, поднося руку томуры к своим губам, обжигая горячим дыханием. как-то даби объяснил это тем, что так лак быстрее высохнет, но шигараки понимал, что это просто отмазка, просто ирония, слабо прикрывающая абсолютно другие причины. не то что бы томура не верил даби, просто то, что после даби проводил по его запястью языком, ногтем вырезая полумесяц в центре его ладони, в концепцию «чтобы высохло быстрее» вписывалось слабо. даби аккуратно прикасался губами к выступающей гороховидной кости на запястье, по-волчьи скалился после, по-волчьи цеплял зубами выступающие синие вены после, и томура не выдерживал. ему нужно было вздохнуть, на его шее полосами и синяками расплывались следы от цепей, лесок и фаланг пальцев, ему нужен был воздух. томура не мог дышать, томура задыхался. нога, упирающаяся в край стола, со скрипом съезжает на пол. шигараки поддается вперед, свободной рукой задевая баночку с черным лаком где-то сбоку. даби целует его медленно, прокусывает никогда не заживающие губы томуры, проводит языком по нижней, собирая капли выступившей крови, продолжая держать шигараки за запястье. томура тянется к даби, чтобы вздохнуть, но тот лишь срывает последние лепестки его хрупкого дыхания, вспарывает бутоны металлом скоб и лезвием ухмылки. даби упирается лбом в лоб шигараки и шепчет, задевая губами. — кажется, вторую руку я не смогу тебе накрасить. шигараки косится в сторону и видит, что, кажется, нечаянно коснулся баночки с лаком всеми пальцами: на ее месте покоится аккуратная горсть пыли. взгляд томуры возвращается к неоновому демону, улыбающемуся кошмарами из самых черных ночей в детстве. даби снова целует его, притягивая ближе к себе за запястье, и томура ведется. ведется, как гензель и гретель повелись на дорожку, усыпанную сладостями. томура поддается, пачкая окровавленными губами губы даби, пока дьявол из глубин ада его зрачков дожирает остатки его дыхания, пока дьявол толкает его в спину с обрыва над кипящей лавой. они целуются, пока томура умирает от асфиксии, захлебываясь в горящем море глаз напротив.