бразильское солнце

Они остаются разводами пены на замыленном видео. Даже профессор не может сдержать улыбки — отпускает свое обычно хмурое выражение, снимает очки, расслабляет сутулые от усталости плечи. Берлин бросает прямые взгляды — к чему скрываться? Токио злобно щурится, так, будто это может его напугать. Берлин терпеливый, а Рио молод и кровь в нем кипит, как лава в неостывающем ядре земли. Рио жмурится, ловя его губы — сухие и горькие от сигарет. Да и весь сжимается так застенчиво и пугливо, что Берлину хочется засмеяться и/или свернуть ему шею. Он решает пожадничать — они пришли грабить, а воры всегда слишком скупы до всего, что блестит. Берлин улыбается, путается пальцами в его волосах, растягивает сладкие поцелуи и заставляет себя забыть о Палермо; «Правда любит или хочет подольше поиздеваться?» — стучат стеклянные молоточки по тонким отслойкам извилин мозга, — «Над кем именно поиздеваться?». Впрочем, не важно. Ему часто приходится думать о смерти, чуть реже — о плане. Всё остальное место теперь занимает Рио — загорелый, нагой по пояс, смеющийся, с мокрыми волосами, в которых запуталось бразильское солнце. Он обнимает его и вдыхает запах — слезы соленые и на вкус как море совсем чуть-чуть. Упрямые взгляды Токио колючие от раздражения — она тоже привыкла всегда забирать то, что нравится. В этом общность их крови, генная особенность, заложенная предками в днк. Поэтому он отворачивается от Токио, отворачивается от Серхио, отворачивается от всех них. Они еще сделают Рио больно, но это потом; Не скоро. Сейчас — только ядерные разводы солнца, теплый ветер, морская отмель и песок липнет к босым ногам. Ему осталось совсем немного. Поэтому Берлин позволяет себе эту слабость.