Свидание отменяется

Лю Цингэ с бесстрастным выражением лица окинул взглядом мирно болтающих возле двери в кабинет Шэнь Цинцю и Ло Бинхэ и сжал в руках коробку с шоколадными конфетами, которую он таскал весь день, не находя смелости вручить её адресату. Бинхэ протянул Цинцю конвертик, оставив на виске последнего поцелуй, и Цингэ, устав ждать, развернулся и двинулся к концу коридора. Его мечущий молнии взгляд не предвещал ничего хорошего — казалось, любой, оказавшийся на пути Цингэ сейчас, будет разорван в клочья. Но из любых правил есть исключения, так что внезапно вывалившийся из дверей Му Цинфан, одной рукой держащий стаканчик с крепко пахнущим кофе, а другой зажимающий стопку конспектов, был помилован. — Ох, Цингэ, будь добр, сделай лицо попроще, — проворчал парень, отпивая кофе и протягивая стаканчик Цингэ, чтобы засунуть тетради в перекинутую через плечо сумку. По-своему расценив его молчание, на этот раз, видимо, отличающееся особой угрюмостью, Цинфан спросил: — Что-то случилось? Опять Цинцю? Сумрачная аура Цингэ подсказала ему, что он прав, и Цинфан раздраженно цокнул языком, готовясь придумывать очередные способы донести до бревноподобного друга, что ему пора бы уже сдаться. — Что на этот раз? — Он говорил с Бинхэ. — Ты что, дурак? — откровенно поинтересовался Цинфан. — Какого чёрта, Цингэ? С каких пор разговоры принимаются за способ отшивать? Цингэ хмуро глянул на него и, тяжело вздохнув, нерешительно вытащил из кармана толстовки вышеупомянутую коробку конфет в форме сердца. — Вот, — он попытался протянуть её Цинфану, но тот не заметил этого жеста. — Ты хоть попытался подарить их ему? И вообще, по какому это случаю? Четырнадцатое февраля вроде бы уже было, — вслух принялся рассуждать Цинфан. — Пятьсот двадцать, — неохотно проконстатировал Цингэ. На пару мгновений щеки Цинфана вспыхнули, а потом он саркастично протянул: — Ой, точно… Как же быстро летит время — казалось бы, я только вчера заклинал тебя пойти и признаться ему, а уже прошло три месяца. Цингэ фыркнул и сделал глоток кофе, тут же закашлявшись. — Сахар для слабаков, — пояснил Цинфан. Они уже вышли на улицу и теперь медленно брели мимо засыпанной лепестками цветущих вишен лужайки. Внезапно Цинфан остановился и забрал стаканчик. — Знаешь что? Пойди и отдай ему эти злосчастные конфеты. Хватит уже тяготить себя глупыми мыслями и чувствами! — эту фразу он сказал, обращаясь уже, скорее, к самому себе, чем к остолбеневшему Цингэ. — Сейчас же! Цингэ, выглядя крайне ошарашенным, буркнул что-то возражающее, но Цинфан мягко стукнул его по голове и толкнул в плечо: — Жду тебя здесь, — непреклонно заявил он, плюхаясь на так кстати стоящую рядом скамейку.

***

В аудитории, куда зашёл Цингэ, Бинхэ оставил на губах Цинцю лёгкий поцелуй. — Господи, неужели ты все ещё не признался ему? — недовольно спросил последний, осуждающе глядя на Цингэ. Ответом ему послужило тяжелое молчание. — Вы такие идиоты, честное слово, хуже, чем мы с Бинхэ в своё время, — пробормотал Цинцю, устало прикрывая глаза. — Знаешь что? — внезапно оживился он. — Ты прямо сейчас идёшь и говоришь ему, что мы с тобой идём на свидание. — Что? — одновременно воскликнули Бинхэ с Цингэ — первый возмущённо, а второй — испуганно. — Вам нужно предпринять хоть какие-то шаги, — пояснил Цинцю. Чего он хотел добиться этим, очевидно, ясно было только ему, поэтому он притянул Цингэ к себе и что-то тихо прошептал ему на ухо. Тот залился румянцем и неохотно кивнул: — Понял.

***

Десять минут, которые Цинфан провёл, потягивая свой адский кофе, показались ему бесконечностью. Конечно, он хотел, чтобы чувства Цингэ оказались взаимными и чтобы тот наконец-то был счастлив, перестав вести себя как чёртова королева драмы, но эгоистичная его часть твердила: «хоть бы Цинцю ясно дал понять, что у них нет будущего, хоть бы он его отверг», и это противоречие причиняло Цинфану зудящую боль. Он устало потянулся и вздрогнул, когда рядом с ним на скамью шлёпнулся тяжело дышащий Цингэ. — Как всё прошло? — отодвинувшись, спросил Цинфан. — Ужасно, — выдохнул Цингэ, пряча лицо в ладонях. Сердце Цинфана забилось, а затем ухнуло вниз, когда тот продолжил: — Он предложил мне сходить на свидание. Цинфан почувствовал, как что-то внутри него умерло, но он выдавил улыбку, насмешливо фыркнув: — Спустя, ммм, — сколько ты уже сохнешь по нему? — три с половиной года? Давно пора. Цингэ безрадостно взглянул на него. — У меня проблема, — пробурчал он, теребя рукав. — Ты сам ходячая проблема, — ехидно сообщил ему Цинфан, но быстро посерьёзнел, встретившись с убийственным взглядом Цингэ. — Я могу чем-то помочь? Цингэ скрестил руки на груди и, глядя куда-то в сторону, пробубнил: — Я не умею целоваться. Уже допивший кофе Цинфан поперхнулся воздухом. — Нет! Я же и сам не умею, — твёрдо заявил он, но Цингэ с нажимом повторил его слова: — Ты сказал, что поможешь. Цинфан кинул стаканчик из-под кофе в урну, попав в неё на расстоянии метров семи, немножко поерзал и повернулся к Цингэ. — Ладно. Хорошо. У меня ведь нет выбора, не так ли? Цингэ нервно сжал кулаки и кивнул. — Подвинься поближе, — обречённо вздохнул Цинфан. Когда Цингэ послушно придвинулся, он прошептал: — А теперь закрой глаза. Цингэ опустил ресницы, чувствуя на себе пронзительный взгляд Цинфана. Тот медленно наклонился вперёд и неловко ткнулся губами в губы Цингэ. — Это всё? — недоверчиво спросил Цингэ, все ещё жмурясь. Его щеки вспыхнули. Цинфан закашлялся, пряча лицо в ладонях. — Боже, как же это смущающе! Цинфан сделал глубокий вдох и подался вперёд, снова мягко касаясь чужих губ. Найдя рукой ладонь Цингэ, он крепко сжал её. Цинфан легонько укусил нижнюю губу Цингэ, и тот охнул, будто неосознанно притягивая его поближе к себе, неумело пытаясь быть нежным. Цингэ таял от чужого тепла, окутавшего его. Цинфан был повсюду: прямо сейчас его объятиях, в мыслях и даже в сердце (всегда). — Чёрт, — только и смог выдавить Цинфан, отстраняясь. — Для нашего общего первого раза не так уж и плохо. Тебе стоит попробовать это с Цинцю. Цингэ, наконец открыв глаза, потянул Цинфана к себе и, глядя прямо ему в глаза, бросил короткое и четкое: — Нет. — Что? Цингэ настолько нежно, насколько может сделать это неловкий и далекий от чуткости дурачок, поцеловал Цинфана в лоб. И в щёку. А потом в другую. — Ты чего делаешь? — смущенно пробурчал Цинфан, утыкаясь носом ему в шею. — А как же Цинцю? — К чёрту Цинцю. Я люблю тебя и только тебя, — выдохнул Цингэ, сплетая пальцы Цинфана со своими.

***

В груди Цинфана расцветали благоухающие цветы и скакали единороги, когда они с Цингэ, держась за руки, шли к медкабинету, где предположительно находился Цинцю. Они не успели войти, как дверь распахнулась и оттуда вылетел помятый Цинцю, а следом за ним — растрёпанный Бинхэ с подпухшими губами и светящимися обожанием глазами. — Свидание отменяется? — спросил Цинцю, с почти что родительской гордостью глядя на их сцепленные руки. — Да, — подтвердил Цингэ. И Цинфан не смог удержать рвущуюся наружу улыбку, потому что взгляд Цинцю говорил: на свидание они все же пойдут, просто с другими — любимыми — людьми.