уважаемый, с вами все заебись?

Порчу твой день своим блеклым лицом Не волнуют твои возмущения Дикие псины боятся меня и огня Это не совпадение Сижу и блюю на твой мраморный пол Скалю зубы на тень в отражении Перекрестись, когда видишь меня

IC3PEAK — Грустная сука

      Как хорошо быть человеком. Или тараканом.       Ко всему можно привыкнуть. Даже если засовывать в спину нож — рано или поздно, но человек привыкнет. Некоторым это даже понравится. А кто-то, возможно, найдет для себя новый фетиш.       Кто-то реально что ли думал, что испытывать настоящие эмоции — легко?       Одинаковые, унылые эмоции, которые или приелись, или стали просто новым способом как эффектно себе подрочить?       Кто-то серьезно думал так?       Я в любом случае не сильно переживал.       «Боль нынче не в моде, милый», — говорила мне моя мама.       «Боль — это как бахрома на платьях», — говорила она, забинтовывая себе руку от ножевого ранения.       У нее не было ни бахромы, ни толкового платья, которое было бы не сильно стремно надеть.       Ведь это лучший прием. Это не у тебя чего-то нет. Ни в коем случае. Это не ты себе не можешь это позволить. Нет, так люди не говорят.       Люди говорят, что это уже не модно.       Вот и мне совсем не больно. Мне просто скучно.       Нет, я вовсе не страдаю, мне просто нечем заняться.       Ведь боли для меня уже не существует. Когда это случается с тобой каждый хренов день, одним утром ты думаешь: а это точно боль? Странно, на вкус как редиска. Я-то думал, что мне сломали жизнь, но по ощущениям всего-то что-то пощекотала у глазниц.       Нет, мне не больно.       Я не верю в боль.       Никому не больно. Никто не страдает.       Нет нервных срывов, нет бессонницы, нет депрессий. Всем просто нечего делать. Ведь я определенно точно в порядке.       Ненавижу, кстати, редиску.       Он убеждает меня в обратном. Меня вообще бесит, что он в самом деле решил, что что-то знает и имеет право учить чему-то меня. Я отжил почти целый гребаный век, я уже знаю, как умирают чувства любого рода. Я видел конец и видел новое начало.       Я видел, как мир умер.       и я видел, как взамен него восстал новый.       А он — у него даже морщин нет. И глаза у него как у собаки: добрые и тупые. Меня бесит он.       Меня бесит цвет его глаз, и гладкая кожа, и его манера говорить меня тоже бесит. Меня бесит, что он держит меня за запястье, чтобы я не ушел.       Но больше всего меня бесит то, что я делаю вид, будто бы это он удерживает меня здесь. На самом же деле мне просто лень с этим что-то сделать.       Нет, это не я не хочу уходить, мне просто лень вставать. Сегодня вышел трудный день. Если я еще знаю, что значит «трудный». Не уверен.       Он говорит:       — Итак, слушай, я разбираюсь в этом. В чувствах. Я поэт. Я пишу об этом.       Я закатываю глаза. Я говорю:       — Ты пишешь о членах.       Он ударяет меня по руке, а потом снова сжимает ее в своей. Он говорит:       — И о любви.       — Стой, разве это не одно и то же?       — Я сейчас обижусь и уйду.       Конечно же он не уйдет. Конечно же он не обидится. Он — Лютик — мой любимый пример моей теории о том, что чувства не в моде и никто ими не пользуется без необходимости. Он пишет о чувствах, чтобы не чувствовать самому. Он пишет о любви, о которой ничего не знает. Он выдумывает новые эмоции, чтобы не ощутить их самому.       Он шутит, что это проф деформация, но я говорю ему, что это — дебилизм. Он не обижается.       Именно потому, что нихрена не чувствует.       — Так, давай сначала, — говорит он. Его рука горячая. — Почему ты думаешь, что эмоций не существует? На том уровне, о котором мы говорим. Навеки вечные, все такое.       Он перегибается через стол, будто бы хочет залезть на меня. Его указательный палец гладит мои перебитые костяшки.       — Расскажи мне эту грустную историю.       — Она не грустная.       — Тогда мне неинтересно.       Конечно же ему интересно. Он все еще опирается на локти, перегибаясь через стол. Смотрит мне в глаза, держит меня за руку. Делает вид, что такой же как и все обманщики, что окружают нас.       Я говорю:       — Ну, знаешь, мне как-то разбили сердце. Точнее, я так думал…       — И? Тебе ведь было больно?       — Нет, просто немного пощекотало в паху.       Он вздергивает бровь и подпирает подбородок кулаком, качая головой и закатывая глаза.       — Значит, тебе не разбили сердце.       — Но у нас была любовь.       — А это еще что за очередная баба?       Я закатываю глаза.       Нет, не смейтесь, но у меня в самом деле была своя любовь. Ну, вот эта вот громкая, отчаянная и все такое. У нее были белые волосы. Ненавижу белый, он меня бесит.       И у нас была своя красивая история. На самом деле нет, не красивая. Все, что касается меня — некрасиво. Потому что по-другому я не умею. Вот я и мое чувство прекрасного. Нет, вам не показалось, что оно похоже на кучу говна. Это оно и есть.       Так вот, у меня была любовь. Но явно у любви не было меня. Мы расстались через несколько месяцев. Она ушла от меня, сказав что-то про то, что я отношусь к ней несерьезно, не слушаю ее и не беспокоюсь о ее проблемах.       Наверное, не такая уже у нас и была любовь.       Понимаете, вот в чем проблема: я понял, что она в самом деле ушла только через неделю. Я проснулся один и подумал: ох, да, кажется, кровать пустая. Наверное, мы расстались.       Вот так сюрприз.       Я, видите ли, несерьезно к ней отношусь. Как мне, черт возьми, отнестись серьезно к кому-то, к чужой боли и проблемам, если я даже не отношусь серьезно к себе.       Я не воспринимаю свои проблемы, свою боль, я вообще искренне верю, что у меня все хорошо, а мое периодичное желание сдохнуть — просто дань моде.       Посмотрите, пожалуйста, какой я невъебенно модный. Вот мое страдальческое ебало, а вот — желание сдохнуть. Да похуй мне, что это не модно, мне просто нужна отмазка. Проблема в том, что я не считаю, что суицид в самом деле что-то хорошее.       Ах, блять, мы же о любви…       Лютик говорит, задумчиво что-то выводя пальцем на тыльной стороне моей ладони:       — Ладно, допустим… А что было с тобой, когда ты приехал в Каэр Морхен? Это был тяжелый период в твоей жизни, так?       — Не знаю.       Ведь боли больше не существует. Боль умерла. Откуда мне знать, было это приятно или так себе? Было и было. Не сдох ну и ладно.       Я, может, чего-то и не знаю о любви, может, я в ней не разбираюсь так, как Лютик, но я знаю, что я любил свою мать. Ненавидел отца. Я ненавижу шрамы, которые остались от него.       Я ненавидел Каэр Морхен.       Всей душой.       Я думал, что моя жизнь кончена. Что все плохо. Ужасно. Я умер. Я умер морально, но…       я просто продолжил жить так, как жил. То есть просыпался, вставал, завтракал, чувствовал, как мое тело выкручивала физическая боль и ложился спать дальше. В какие-то дни я по правде говоря не вставал и не шел завтракать, но все-таки.       Геральт приходил и говорил, что это терпимо.       — Ламберт, ты мне надоел.       — Ну так уйди.       — Не уйду.       — Ты же утверждал обратное?       Лютик только закатывает глаза, будто бы я это сам только что выдумал.       На самом деле в один момент мне казалось, что жить — это безумие. Выполнять какие-то базовые действия. Типа умываться или пить воду. Дышать. Все это казалось слишком сложным для меня. Бессмысленным.       Зачем пить, если снова захочешь пить?       Геральт тогда сказал: а зачем снимать штаны, чтобы посрать, ведь можно сделать это в штаны?       Да, Геральт не самый лучший товарищ, но все-таки. Рабочий был пример. По крайней мере я понял, о чем он.       «Даже если ты так сильно хочешь сдохнуть, то хотя бы не будь мерзким».       Ну я и не был. Насколько мог.       Правда, Геральт потом мне открыл еще одну тайну мира. Суицид — тоже мерзко. Это сложно сделать красиво. Рвота, дерьмо, моча — кто вообще найдет в этом эстетику? Даже если уж ты и родился мудаком обиженным, то, будь так добр, хотя бы не поднасри другим людям после того, как уйдешь.       Про поднасрать — это он буквально.       — Ладно, хорошо, может быть, ты что-то чувствовал, когда уехал из Каэр Морхена?       Что?       Что вообще можно чувствовать в такие моменты? Чувство, что ты уходишь в вечный отпуск? Отпуск, в котором тебя заебут еще сильнее. Или ты умрешь на половине.       На самом деле, может я чего-то и ожидал. Уехать оттуда — это что-то вроде оргазма. Формальность. Якобы та наивысшая точка, которой ты мог достигнуть. То, ради чего все это запланировано.       Ради чего я не сдох. Лучше бы все-таки сдох.       Ведь вот в чем проблема: после оргазма понимаешь, насколько все это было бессмысленно. Что приложенные усилия не оправдали конечную цель. Что вообще из себя представляет секс? А оргазм? Это же все переоценено.       Ты просто кончаешь, и не остается ничего.       Возбуждение в голове, и оргазм — тоже.       Оргазм, после которого нет ничего, кроме разочарования. В себе, в партнере, в жизни.       Вот то же самое было и у меня. Вроде что-то и случилось, а что — непонятно.       Но было ли мне грустно от этого?       Не-а.       Я просто продолжал жить дальше. Мое сердце билось, я дышал, пил воду, не срал в штаны, ну и все такое. Так что почему нет?       Зачем мне чувствовать боль, если можно не чувствовать ничего?       — Чувствовал, что все сделал зря.       — Ага, то есть разочарование?       Меня и это бесит.       Бесит его проницательность, бесит, что он все понимает, будто бы имеет право лезть ко мне в душу. И его тупые глаза меня все еще бесят.       Он выводит меня из себя, когда гладит костяшки на моих руках, глядя мне в глаза.       Он проводит со мной время просто потому, что вбил в свою голову, что из этого всего может выйти стоящая баллада. Он сказал, что сделает из меня шедевр. Я сказал ему, что ему бы не помешало найти нормальную работу.       Во мне ни здравого смысла, ни красивой картины, ни грустной морали.       Во мне же вообще ничего.       Мне уже даже и не больно.       Мне вообще похуй, если честно.       — Ладно, пойдем от противного.       Лютик выпрямляется, а потом садится на стол, закидывая ногу на ногу. Поправляет свои рукава, проверяет ворот и завязки на сорочке. Кивает сам себе. Очень беспокоится о том, как хорошо он выглядит.       — Что шокировало тебя за всю твою жизнь больше всего? Монстр? Убийства? Жесткость? Испытания? Что привело тебя в ужас?       Он снова берет мою руку в свою, проходясь по сбитым костяшкам, касаясь неприятной закорелой корки засохшей крови. Он кусает губы, а потом поднимает на меня выжидающий взгляд.       Я смотрю ему в глаза. Я говорю ему:       — Каждый раз когда ты делаешь это…       Лютик опускает взгляд на свои руки, в которых он держит мою. Просто чтобы чем-то себя занять. Чтобы, ну, знаете, не умереть от скуки от моих нудных старперских рассказов о том, что мне скучно, неинтересно и даже не больно.       Я говорю:       — Я пугаюсь до усрачки.       Меня бесит эта человечность в нем. Меня раздражает его доброта ко мне. Меня волнует его интерес ко мне.       Меня нервирует то, что в такие моменты он делает из меня весь свой сраный мир.       Кладет на мои плечи ту ответственность, к которой я не был готов.       Он надувает щеки и выпускает воздух.       — Да, о таком балладу не напишешь.       — И что ты теперь предлагаешь?       Он пожимает плечами и закусывает губу, смотря на мою руку в его.       Чувства нынче не в моде. Они надоедают и приедаются. Все эмоции и чувства — это просто секс, в котором оргазм главная цель. О чем мы говорим? Как вообще можно серьезно относиться к делу, где главная цель — разочарование?       Лютик говорит:       — Ну, не знаю. Хочешь, сейчас мы займемся сексом, а потом ты мне, на эмоциях, расскажешь какую-нибудь историю про монстра, и уже на нее я переведу твои чувства после секса на эту историю. Только чур не кончать на волосы. Хочешь?       Секс переоценен.       Оргазм — разочарование.       Вся наша жизнь — занятие сексом, где оргазм — смерть. Мы просто живем, пытаемся быстрее достичь конца и упускаем все самое интересное, упускаем весь процесс.       Секс просто переоценен. Но я говорю:       — Хочу.       Я просто хочу посмотреть, что я упустил в процессе.       Это все ради искусства. Ради красивой и вдохновляющей баллады. О чувствах, которые мы выдумываем на двоих и которые попробуем красиво и очень к месту впихнуть в балладу. Ну и все такое.       И конечно же я не думаю ни о каком сраном искусстве и о тленности бытия, когда он раздвигает передо мной ноги.       Я вообще не о чем не думаю.       Наверное, мне просто хотелось трахаться.       Никакие баллады мы потом не обсуждаем, конечно.