Прятки в рамках огромного мегаполиса

Яркий свет бил в глаза, басы неприятной попсовой песни, выкрученные на максимум, резали по ушам. Андрей был вмазанный, и сильно. Он нетвёрдыми пальцами цеплялся за руку Феди, когда наклонялся к его уху, случайно мазал губами по коже, прислоняясь слишком сильно, но его это не волновало. Он не отрывал взгляда от танцпола, где Серафим пытался склеить очередную девчонку. Андрей видел, что у него получалось: руки девчонки тянулись к ширинке, она прижималась всё ближе, улыбаясь, и Серафим скалился в ответ, — и Андрея буквально начинало тошнить от этой картины. Он зажмурился, затряс головой, но словно стало только хуже. — Я не потащу тебя к туалету, — Федя улыбается. — Какой туалет, нахуй? — Андрей мотает головой — не понимает — и снова отворачивается. — Ты дыру в нём прожжёшь скоро. Андрей не слышит: девчонка тащит Серафима в сторону одного из тёмных углов. Он пытается поймать его взгляд, но Сима не смотрит: счастлив и увлечен, ему не до Андрея. — Иди присоединись, — не унимается Федя. Андрей отмахивается. — Сам иди, блять, нахуй, — он встаёт. — Когда вернётся, скажешь, что я уехал, — пальцем показывает на выход. — Я тоже поеду тогда, — Федя поднимается следом. — Мне не очень хочется наблюдать за этими кроликами. — Именно, — Андрей неожиданно улыбается. — Кролик Сима, бля, — звучит на уровне детских обид, но Андрею именно что обидно — пусть он и не ребёнок уже лет пятнадцать как, — и он будет пытаться задеть Серафима. Как тот задел его.  — Ты, главное, ему это потом скажи, — Федя смеётся с мрачного лица друга и тащит его за локоть к выходу. — Всё скажу, сука, не переживай, — Андрей идёт, не сопротивляясь, но постоянно оборачивается. Серафима больше не видно, и Андрей отворачивается, потому что фантазия уже рисует всё в мельчайших подробностях и себе дороже выходит вглядываться в толпу. В толпе Серафим целует девчонку, а взглядом скользит по Андрею. Андрей не видит. — Я и не переживаю, — говорит Федя, и ему весело. На улице свежо и ярко: луна полная, небо чистое, даже несколько одиноких звёзд пробиваются через слой городского освещения. Андрей идёт быстро, но неуверенно; Федя — следом, он пытается ухватить Андрея за локоть, но тот только ускоряется. Они останавливаются только на повороте на какую-то узенькую улицу, где, кажется, даже дышать сложно. Расставь руки — дотронешься от стены до стены.  Андрей опирается о стену и закуривает, Федя всё так же рядом. Просит сигареты — Андрей отдаёт всю пачку без раздумий. — Сима пишет, — говорит Федя, заглядывая в телефон. — Выкинь нахуй, — Андрей тянет руку к телефону, но ему не дают. — Оставь, — Федя морщится. — Это твои проблемы с ним, а не моего телефона несчастного.  — Это вообще не проблемы, — Андрей выпрямляется. Гордый. — Да, я вижу. Я напишу, что ты уебался, вот мы и уехали. — Ладно, — Андрей скорее смеётся. Они идут дальше, потому что это май. Май — это когда хочется жить и идти, идти вперёд. Андрей несёт какую-то чушь про смерть и Бога, потом — про новый альбом и кошек, пьяниц и алкоголь, и как-то приходит к разговору про Серафима. — Я его блокну, — он говорит серьёзно и зло. — Потому что пошёл он. — Конечно пошёл, — Федя соглашается. — Но блокировать-то зачем? — Потому что нахуй, — Андрей смотрит на Федю, будто тот вообще глупый. — Я заебался его харю счастливую видеть. — Он довольно-таки жизнерадостный парень... — пытается оправдать друга — Я его если ещё раз увижу, заеду ему. — На колени не упадёшь?  * Май ознаменовался надрывным щебетом птиц, грохотом гроз и запахом мокрого асфальта. Июнь начался с яркого солнца — закончился проливными дождями. Андрей пел и пил, Федор — с ним, а Серафима никто не позвал. Андрей не то чтобы его игнорировал — скорее, не общался. Федя смеялся, но ему тоже было не очень: приходилось метаться между друзьями.  Как-то под утро Андрей, который весь вечер сам мешал какие-то подозрительные коктейли, растянувшись на полу, пялил в телефон, еле понимая буквы. Заплетаясь, он говорил Феде о том, что ему жарко и скучно, и с каждым новым словом смысла в речи становилось всё меньше. Федя лежал рядом, и сильно позже Андрей понял, что тот уже спит.  Андрей с пола дотянулся до дивана, стащил оттуда сигареты и прямо на полу, не вставая, закурил. Окна были распахнуты, уже проснулись и вовсю щебетали птицы, и Андрей уже маялся от жары. Он ненавидел за это лето: душно. От сигарет всё поплыло ещё сильнее, и он вцепился в телефон, словно бы тот мог удержать его. Андрей смутно помнил, как вышел на балкон, проветриваясь, и набрал Серафима. Он не планировал ему звонить (откровенно говоря, он вообще не планировал его видеть ещё лет пять), но гудки уже отдавались в голове, слишком громкие и резкие. Андрея мерзко мутило. — Брат, ты ахуел? — голос был хриплый. — Пять, сука, утра. Андрей молчал, потому что сказать было нечего. Потому что он и сам не знает, как оказался здесь. Есть ли ему оправдание? — Ну? — он звучал раздражённо. Андрей продолжает молчать, задмучиво смотря в небо. Даже не хотелось ничего говорить: ему нравился голос Серафима, он был готов просто его слушать и слушать, даже если б он на него орал. — Привет, — наконец, выдохнул Андрей. — Привет, — послушно повторил Серафим.  Андрей снова замолчал. Ему жутко хотелось спать. — Ты позвонил помолчать?  — Как дела? — Андрей глупо улыбался. Было хорошо: он скучал по Серафиму. — Сука, ты пьяный, — было слышно, как он куда-то пошёл.  — Возможно, — Андрей пожал плечами.  — Ты не писал мне месяц, — наконец, сказал Серафим. Андрей слышал, как тот наливал себе воду. — Месяц, брат. Вообще. Мы виделись... сколько? Один раз, когда Фёдор водил нас всех в какой-то мутный бар. И ты молчал буквально всё время. И сейчас, в пять утра, ты решил поболтать о жизни? Иди нахуй с таким.  — Я просто устал. — От чего, сука? — щёлкнула зажигалка, и Андрей даже через телефон услышал шипение сигареты. — От тебя, — он прикусил язык, но не выдержал — рассмеялся. Глупо всё как-то. — Спасибо, ценю, — Серафим усмехнулся. — И чем же я тебя так измотал?  — Ничем.  — Круто. — Очень. Повисла тишина.  — Что ж, — Серафим громко выдохнул в динамик, — молодец. Отдохнул? — Наверное, — Андрей пожал плечами. Он и правда не знал. На эмоциях решил не писать Серафиму больше ни слова — потом не знал, как подступиться. Написать просто «привет» казалось неправильным. Он вернулся в комнату, обошёл спокойно спящего Фёдора и упал на диван, вытягиваясь на животе. Положил телефон себе на ухо, роняя руку, чувствуя себя таким измотанным, словно в шахтах работал без выходных. — Классно! — Серафим похлопал. — Разберёшься — снова позвони. Только сколько это займёт времени? Ещё один месяц, два? Может, год? Я и этот месяц игнора вообще не оценил, брат, спасибо.  Андрею хотелось ответить, что Сима, вообще-то, сам виноват в этой хуйне: нечего с девчонками крутиться прямо перед ним, Андреем, словно дразня. Но его остановили даже не остатки логики — он засыпал. — Мы же всё-таки друзья, брат. Да, мы друзья. Именно что друзья.  — Если я какую-то хуйню сделал, ты хоть скажи, а не пропадай на месяц. Конечно. — Слышишь? Я спрашивал у Феди, что за хуйня творится, но он молчал. Я ничего не сделал вроде, а ты молчишь. Просто, блять... Неприятно.  Конечно. Андрею тоже неприятно, когда он видит, как Серафим прижимает к стенке очередную блондинку-брюнетку-рыжую. Андрею бы оказаться на месте девчонки, но не может же он об этом сказать? Конечно не может. — В общем, надеюсь, мы разобрались с этим, да? — Серафим замолчал, но, не получив ответ, продолжил. — Что ж. В любом случае, в следующий раз с задушевными разговорами звони хотя бы в два, когда я ещё не лёг. Я буду готов обсудить и дела, и что захочешь. Хорошо?   Андрей молчал. Он лежал, закрыв глаза, и слушал. У Серафима действительно приятный голос. — Давай, брат. Спокойной, — сказал Серафим и сбросил, не дожидаясь ответа. Андрей уже спал.  * На дне рождения Фёдора их было много, Андрей даже понял, что не знает всех. Впрочем, не так уж это было важно: он зацепился с самого начала за Серафима и всюду таскался с ним. Это оказалось приятно: они говорили много, обо всём на свете. Андрею было легко и просто, Сима вёл себя смешно и шумно. Это была небольшая квартира, специально снятая Федей, со всего двумя комнатами: одной, типа гостиной, где все и находились, и второй, маленькая, предназначенная для тех, кого нужно уложить. Андрей не помнит, как они оказались в этой маленькой комнате. Его никто не отправлял спать – они так хорошо разговаривали с Серафимом, что в компании людей стало шумно и они решили просто уйти в более тихое место. Сидорин что-то громко говорил, пытался доказать очередную безумную идею, которую Андрей, дай Бог, вскользь упомянул. Сам Андрей откинулся на кровать, смотря на Симу, кружащего по комнате, снизу вверх. Андрея вело, но немного: ему, скорее, было просто хорошо от присутствия Серафима рядом. — Ты любишь сидр, — неожиданно сказал Андрей, сам не понимая зачем. — Да? — Серафим замер. — Ты Сидорин. Поэтому. Понял? — Блять, Андрей, — Серафим подошёл к кровати, сел рядом, как-то нервно улыбаясь. — Вообще, я подготовил список каламбуров о том, что у Симы должна быть Симка, а у Фимы — фимоз какой-нибудь, — Андрей мотнул головой, растрепав волосы, и стал приглаживать чёлку. — Ахуеть, спасибо. Как ты сейчас к этому пришёл? — Не ногами, и то хорошо, — Андрей посмеялся. Было неловко: Серафим нависал над ним как-то слишком близко, и в полумраке комнаты это ощущалась не так, как должно быть. — Не верю, что мозгами, — Серафим постучал его костяшками по лбу, словно проверяя, есть ли там что. Он не отнял руку — провёл по лбу Андрея, заново взлохматил ему волосы, улыбаясь с хитрым прищуром. Андрей замер. Он не мог даже вздохнуть, смотря Серафиму глаза. Он понимал, что это ничего — они пьяные, они друзья, почему бы им не трогать друг друга? — но что-то было не так. Этот месяц всё было не так, неожиданно понял Андрей. Без Симы. Серафим всегда целовался со страстью, Андрей уже видел это раньше, но никогда не испытывал на себе. И это было неожиданно приятно — чувствовать на себе весь напор: он наклонился вперёд, прижимаясь к Андрею, кусал губы, пальцами сжимал чужие волосы, подтаскивая к себе ещё ближе, настолько, насколько было возможно. Это было неожиданно, странно, это было больно, и, самое главное, это было приятно. Андрею нравилось. Андрею было хорошо, много, приятно, но было недостаточно: ему было нужно, чтобы Серафим забрался ему под кожу, огладил кости и вырвал сердце, забрав его себе. Андрей чувствовал, как пульсировала в висках кровь — огненная, точно ядерное топливо, — Сима слизывал её с его губ, искусанных им же и кровящих. Острые ногти впивались Андрею в кожу, вели ниже — оставались царапины, Андрей жмурился и подставлялся под красивые пальцы. Андрею знал, что, захоти Серафим сейчас задушить его, он бы не противился. Серафим забрался на бёдра Андрея, вжимаясь, – Андрей вжимался в кровать, притягивая к себе Серафима. Он был хорош. Заглянул Фёдор, но, присвистнув, замер в проходе. — Нихуя, пацаны, — протянул он, улыбаясь. — Не буду мешать, — и поспешил выйти. Андрей едва ли заметил его — он уже горел, точно был выкован из плавкого металла: достигнешь какой температуры — расплавишься, но Серафим его услышал. Он отрывался от Андрея, обернувшись всего на мгновение, но этого было достаточно, что разрушить всё. Он мгновенно слез с него, пятясь к двери, словно боясь представшей перед ним картины: Андрей лежал, распластавшись, блестяще сумасшедший взгляд из-под длинных ресниц, щёки, покрытые лихорадочным румянцем, тяжело вздымающаяся грудь и дрожащие пальцы, бледно-белая в холодном освещении комнаты кожа, на которой алыми розами цвели пятна крови. Андрей облизнул губу, смазанно провёл рукой — остался кровавый след. Он мутно оглядел его — чья это кровь: его или Серафима? — и облизал губы ещё раз, слизнул кровь с пальца — неосознанно. Он поднял голову, ловя взгляд Симы: яркий, пылающий, глаза широко распахнуты и не отрываясь смотрят на него, Андрея. Он улыбается, и манит Серафима пальцем к себе — тот отшатывается и почти выбегает из комнаты. Андрей смеётся вслед и окончательно вытягивается на кровати. * Разговоры — не их сильная сторона, Андрей это уже понял. Ему было легче бегать и игнорировать, чем написать хоть слово — Серафиму было легче стерпеть выходки Андрея, чем добиться ответа. Но он не оценил то, что теперь Сима сам игнорировал его. Знать, что это ты игнорируешь, ты контролируешь ситуацию, бесспорно лучше, чем биться о глухую стену хоть ногами, хоть кулаками, хоть головой — в ответ всё одно: тишина. Наутро после дня рождения Феди Андрей проснулся там же, где Серафим оставил его вечером, — поперёк кровати со свешенными ногами и появившимся похмельем. Он вышел из комнаты в тишину квартиры: на диване спали трое, включая самого Федю, остальные же, вероятно, расползлись ещё ночью. Андрей точно помнит, что людей было больше. Как минимум, на одного Серафима точно. Андрей зашел на кухню, аккуратно пнув ногой пустую бутылку, валявшуюся по дороге, налил себе воды и с кружкой в одной руке и сигаретами, зажигалкой и телефоном в другой вышел на балкон.  Солнце палило не по-детски, посмотрев время, Андрей понял, что утро было уже не утром: время перевалило за двенадцать. Он щурился на солнце, задыхался от жары и пытался оживить свой организм водой, жаль, что не святой. Закурив, залез в телефон — от Симы ни сообщения. Андрей впервые пожалел, что не допился до провалов в памяти: напрочь отсутствующие вечером логика и смущение с утра не давали ему покоя. Ещё тяжелее давалось то, что Андрей, обладая хоть небольшими задатками аналитических способностей, понимал, что вся эта хуйня произошла в первую очередь по желанию Серафима. Андрей не помнит, как они пришли в этому — загадка, блять, — но зато хорошо помнит и, к сожалению, легко может воспроизвести то, как Сима на него лез. Он помнит ощущения острых зубов и влажного языка (он будет на это дрочить ещё лет пять), и он знает, что он Серафима не заставлял.  Получалась хуйня: либо у Серафима недотрах и простое кошачье желание лезть на то, что неровно лежит, либо тут всё гораздо сложнее, а Андрею с похмелья не удается догнать. Федя подкрадывается со спины и бьёт его по плечам так, что Андрей чуть не роняет телефон. Он разворачивается и собирается заехать ему в ответ, но сжаливается над и без того бледным другом. — Ты зря сейчас выебываешься, — он улыбается, чувствуя превосходство: у него-то только голова болит. — Зато ты у нас выглядишь так, будто с поля боя пришёл, — Федя ткнул пальцем в шею Андрея, и тот схватился за неё, закрывая рукой. Серафиму, сука, зубы бы выбить. — Что, прямо боя? — Андрей старался звучать насмешливо, но получилось скорее испуганно, и Федя не мог это не услышать, но в ответ благоразумно промолчал, лишь с ухмылкой выгнул бровь.  Он вытащил у Андрея из кармана сигареты и зажигалку, поджигая и затягиваясь. — Почему Сима убежал посреди ночи как ужаленный? Что, такой плохой из тебя любовник? Андрей закатил глаза. — Когда я заходил, вы выглядели так, будто ещё час вас трогать не стоит. Пять минут, и всё? — Федор толкает Андрея в бок, шутя, но тот не улыбается. — Что? — Да хуйня какая-то, — Андрей зачёсывает волосы. — Всё было хорошо, пока ты не зашёл, бля. — Ну, сука, а я откуда знал, что у вас там такое? — улыбается. — Повесили б табличку «не беспокоить», и всё б в шоколаде было. — Фёдор, блять, — Андрей раздражённо поджимает губы. — Что ещё тебе сделать? — Польку сплясать. — Сам пляши. И нахуй сходить можешь сам. — Боюсь, это по твоей теме больше, — Федя ржёт, Андрей думает, как конь. — Ладно. Серафим вылетел из комнаты какой-то дурной, ко мне сразу подошёл, невнятно объяснил, что ему срочно, вот прямо позарез нужно бежать, иначе, видимо, на его очко посягнут, — Андрей всё-таки даёт Феде подзатыльник. — И уехал, я даже не успел понять этого толком.  — Круто, — Андрей поднимает два больших пальца, склоняет голову, недовольно скривившись. Потом, уронив руки, уходит с балкона, потому что сказать просто нечего.  Пиздец. Федя потом пытался что-то у него выспросить, но у Андрея испортилось со всем этим настроение, и он просто отмахивался. Впятером они убрали квартиру и разъехались, потому что все взрослые дяди и тёти, у которых дела. Дела Андрея — рубиться дома в приставку, но Феде, который хотел поехать с ним, он соврал.  Несколько недель мерзкой жары и духоты Андрей провёл в каком-то полузабытьи. Он писал Серафиму — тот не отвечал, и больше Андрею ничего не хотелось делать.  Деля оказалась чудесно понимающей подругой: она месяц не видела Андрея (июнь они пили у Феди), а теперь, когда Андрей, наоборот, решил из дома не выходить, согласно выходила из дома вместо него.  Андрей много разговаривал с ней, потому что Серафима нужно было обматерить от и до, а самому это делать не получалось — ему хотелось упасть в ноги, как когда-то любезно предложил Федя, а не ненавидеть. Деля, потрясающая женщина, обматерить могла любого, причём ей даже не особо нужна была причина. За этот месяц Андрей пришёл к выводу, что у него не дом, а проходной двор: приезжали все, кому, видимо, было не лень — Федя, Максим, Беседин, даже Глеб разок заглянул, но как-то непонятно быстро. А Андрей ждал Серафима, но тот молчал. То, что Сима ему, оказывается, нравится, он понял сто лет как и вроде неплохо с этим жил (просто срывался на каждую из его часто сменяющихся девчонок), пока на дне рождения Федора что-то не поменялось. Поменялось кардинально, и теперь Андрей не мог так легко забить на эти глупые чувства и, как и раньше, беззаботно смеяться Симе в лицо и запивать водкой его каждую новую девушку. Потому что Андрей реально, как и обещал, дрочил на Серафима. Легче, сука, не становилось: нет бы взять и забыть, а Андрея начинало крыть. Воспоминания были слишком яркими, словно Серафим вот он, тут, рядом. А рядом, сука, никого. Андрей, наверное, никогда так не радовался приглашению на день рождения. Потому что Серафим молчал, как ебаная рыба, а потом вдруг прислал аж два сообщения за раз. Говорит, мол, в рот ебал праздники, собирает пару друзей и идёт пить пиво. * На день рождения Андрея ему, должно быть, переведут на карту миллиард. Потому что все дни рождения за последнее время привносят в его жизнь что-то такое, что жизнь переворачивает с ног на голову.  Было часа четыре утра, когда все разъехались. Причём это даже не Серафим невежливо попросил всех свалить: люди сами изъявили желание спать у себя дома. Это можно было назвать взрослением, хотя Андрею, в целом и общем, было поебать. Последний уходил Федя. Серафим стоял с ним в прихожей, что-то бубнил и смеялся, Федя ему вторил.  — Ладно, брат, ещё раз с днём рождения, спасибо, что позвал. Хорошо посидели.  — Тебе спасибо, брат, — Андрей слышит хлопок, должно быть, по плечу.   — Бывай. Андрюшу не обижай, — Федор хохочет и уходит до того, как Серафим успевает ответить. Андрей думает, что если бы он сейчас не был занят мытьём несчастного стакана, то заехал бы Феде по наглой роже. Он даже может представить, как конкретно тот ухмыляется.  — Кажется, Фёдор свято уверен, что я тебя сейчас привяжу в кровати, — Серафим подошёл к Андрею со спины, замирая на приличном расстоянии, но всё равно рядом. Андрей усмехнулся: на такое он бы не обиделся. Он невозмутимо пожал плечами, стряхнул воду и потянулся к полке, чтоб убрать стакан. Сима поймал его за талию, дёргая на себя — спасибо, бля, дал стакан поставить, — прижимая, вжимая в себя. Заскользил руками по торсу, и Андрей позволял ему трогать себя, гладить руками, сжимать, держать. Он чувствовал губы на ухе; влажный язык скользил по мочке, задевая серёжку, спускался на шею; остро-приятные зубы задевали пульсирующую венку, прикусывали тонкую кожу, и не было никаких сил отстраниться.  — Ты, уебок, ни на одно сообщение не ответил за это время, — хрипит Андрей, но уже знает, что упадёт Серафиму в руки — лишь бы тот не отпускал.  — Ну извини, — шепчет Серафим на ухо. — Больше не буду. — Сложно было, блять, поговорить? — Андрей пытается злиться, потому что ему правда было обидно, но сложно быть злым, когда тебе мажут по шее губами. — Ты тоже меня месяц игнорировал, и ничего, не извинился даже. — Ты мне мстил так? — Да нет, — Серафим просто кладёт ему голову на плечо и замирает. — Думал. — Сам просил не игнорить, — говорит Андрей. Он уже пожалел, что завёл этот разговор: обида с каждым словом словно испарялась, оставалась лишь неловкость, рушащая момент. — Зато на будущее оба будем знать, каково это, — он старается сгладить всё и просто перевести тему.  — Верно. Будем как в сказке, — Серафим улыбается и оставляет лёгкий поцелуй на шее. — Не помню порно-сказок, — Андрей улыбается, а Сима смеётся в ответ, кладёт палец ему на губы. — Ты всё об одном.  — А ты о другом? — Андрей скашивает глаза, разворачивается к Серафиму, замирая в его руках. — Ну ты, бля. Не романтик, — он отходит. — Пойдём догонимся водкой и там поболтаем? — несерьезно, но хоть как-то. Легко нести бред, стоя за спиной человека и не видя его глаз, — сложно говорить откровенно прямо в глаза. — А наутро ты опять убежишь? — Андрей делает шаг вперёд. — Туфельку, нахуй, не потеряй. — Из своей квартиры? — Серафим смеётся. Выдыхает: — Андрюша, — снова прижимает его, гладит волосы, мгновение смотрит в глаза и целует, потому что Андрей такой: просто смотреть не получится. Андрей жмурится, ведь Серафима целоваться не научили: он кусает губы. Впрочем, Андрей не против — приятно. — Ты, сука, — всё же выставляет руки, — блять, меня сожрёшь.  — И? — Хорошо, — Андрей сдаётся.  Серафим хороший. Андрей хороший, и Андрею хорошо с Серафимом. Когда он утром просыпается в мягкой кровати, а Сима спит рядом, закинув на него ногу, ему хорошо. Когда Серафим не убегает по утру, а сжимает Андрею пальцы, тянет на себя — Андрею ахуенно. * Андрею нравилось быть с Серафимом. Потому что Серафим был ахуенным и, как и обещал, сказочным. Потому что Андрей снова не появлялся дома. Потому что теперь Андрей тонул с головой, но впервые был безмерно счастлив. Это было весело — болтаться по Питеру, болтать о какой-то хуйне (хотя казалось, что они сто лет назад всё обсудили) и пугать своими радостными лицами Федю. Серафим зовёт гулять — они идут, Серафим хочет домой — они возвращаются. У Андрея теперь дом тоже тут, у Серафима, потому что тот не отпускает. В августе Андрей пил мартини, еле-еле разбавленный соком, потому что хотелось быть элегантым, а Серафим ебашил водку, потому что это классно. Они пугали нечастых прохожих, переходящих на другую сторону дороги, затерялись в полуночной темноте улиц, успели перейти на остров, обратно — мосты уже разведены. Это было красиво, Андрей любит Неву, корабли, свежий ветер, треплющий волосы, и Серафима, пьяного и смеющегося. Они гуляют всю ночь, потому что лето, август, упустишь хоть день — наступит холодная осень. В лифте было приятно свежо относительно душных и жарких квартиры и нагревшейся за день улицы. Андрея мутило, и он смутно помнил, как он здесь оказался — благо, лифт знакомый, значит, они уже дома. Серафим крутился перед зеркалом (недавнее нововведение) и держал Андрея под локоть, прижимая к себе. — Волосы пригладь, — командует. Когда Андрей не реагирует, тянется сам, пытаясь, кажется, погладить Андрея, но случайно не расчитывает силу, хлопая по лбу. Андрей на это хлопает глазами и хмурится, медленно приглаживает чёлку. — Заебись, — Серафим достал телефон и стал фоткать. — Пиздато! — он почти крикнул. Андрей поморщился, косясь на меняющуюся цифру этажей: осталось три этажа, и он выйдет из этой камеры метр на метр. — Завали ебало чутка, а. Сима посмеялся на кривящееся лицо своего теперь парня Андрея и нарочно крикнул его прямо в ухо. Андрей закатил глаза, хитро улыбаясь, и заткнул Серафиму рот самым банальным способом: поцеловал его. Тот выглядел ничуть не расстроенным — только этого и добивался, зараза, — сразу развернул Андрея, толкая и прижимая к стене лифта, целуя в ответ. Потому что вкусно — зря, что ли, мартини ебашил, — потому что Андрей смеётся, толкает его от себя, но глаза горят. Они выходят на своём этаже, Серафим тянет Андрея за руку, сжимает, выкручивая пальцы: не может не. Андрей позволяет схватить себя за шею, толкая в закрытую за ними квартирную дверь, сдавить себе горло до приятной рези и нехватки воздуха. Андрей задыхается, но не от рук на горле — ему хорошо, ему нравится, ему нужно больше. Серафим сильный и большой, он наваливается на Андрея, убирая руки с горла, но хватаясь за лицо, за волосы, он держит Андрея крепко, до боли, и Андрей подставляется под эти руки. Сима целует до крови, которую сам же слизывает, скользит языком по кромке зубов и жмётся ближе. Он проникает руками под футболку Андрея, сжимает — кажется, что ломает — рёбра, большими пальцами вдавливается в кожу — Андрею приятно до дрожи. Серафим ведёт его в комнату, не отпуская ни на секунду, толкает к кровати, заваленной вещами. Андрей бесстыдно всё сталкивает на пол, сам откидывается на спину и тянет Серафима на себя. Тот послушно нависает и улыбается, блестя глазами: у Андрея растрёпанные волосы, блестящие губы и покрасневшая кожа. Андрея как икона: приковывает взгляд, держит, сводит с ума, и Серафим ведом им. Он мажет по Андрею горящим взглядом и дрожащими пальцами, целует в ключицы, кусая словно до костей. Андрею нравятся чужие зубы и горячее дыхание на его горле, ему нравится, когда Серафим забирается пальцами под одежду, до боли сжимая рёбра — это приятно. Проткни Серафим его иглами — он был бы счастлив, пронзённый и пригвождённый в кровати. Серафим снимает с Андрея толстовку — жаркую и неудобную, как кажется Андрею, — озорно кусает его за живот, словно бы дразня, и встаёт. Он стаскивает Андрея, горящего и жаждущего, толкает его на колени на пол перед собой. И ждёт, с усмешкой смотря в глаза. Они у Андрея красивые и даже в темноте блестящие, но сейчас они подёрнуты дымкой. Андрей смотрит на него снизу вверх, улыбается, облизывая губы: знает, как зацепить Симу; ловит чужой на себе взгляд, а сам смотрит словно бы и невинно. У Серафима дрожат руки на бляшке ремня — Андрей разжимает его пальцы, отводя в сторону, расстёгивает сам. Сима кладёт руку ему на щёку, ногтями впивается в кожу — Андрей знает, что останутся царапины, но он склоняет голову: ему нравится. Серафим сжимает Андрея сильнее, когда тот расстёгивает штаны, перемещает руку на затылок, впутывается в волосы. Андрея ведёт, когда его склоняют ещё ниже, толкаются в горло, и он захлёбывается, но старается сам, потому что не против. Серафим тяжело и громко дышит — Андрей берёт глубже. У Андрея синяки на коленях, кровь на щеке и слёзы на глазах, а Серафим его целует и говорит, что любит. Серафим потом тянет на кровать, снова нависает над ним, залезает в штаны и быстро дрочит — Андрею удаётся лишь тяжёло дышать и неверными пальцами хвататься за чужие волосы. Он роняет Серафима на себя, целует и неловко стонет в губы, когда Сима показательно облизывает пальцы. Они лежат тихо и близко, не отпуская, уже набегавшись друг от друга по Питеру. Андрей смотрит в глаза, медленно водит большим пальцем по ладони и считает дыхание. У Андрея — дожди и пропитое лето, искусанные губы, неожиданно перевернувшаяся с ног на голову жизнь и больше, в общем-то, нихуя, у Серафима — кудрявые волосы, помятая пачка сигарет в кармане и горячее сердце. В конце концов, у Андрея есть Серафим, и это, наверное, важнее всего.