144. Повседневное
28 декабря 2022 г., 04:01
Наконец-то дошла до купален, и пока я отогревалась и отмывалась в яме с горячей булькающей минералкой, аранен сидел рядом на камне, торчащем из неровного пола пещеры. Голый, на корточках, сохраняющий абсолютную, нечеловеческую статичность — он в этом красноватом свете был на гаргулью похож, сделанную из гладкого агата. Мыться в почти кипятке прекрасная гаргулья наотрез отказалась.
Спускаться туда, где вода холоднее, не хотелось, мысль о чаше над каньоном дрожь вызывала, и я вышла из купален ровно там, где зашла.
Полотенца и чистая одежда были аккуратно сложены на каменных скамьях. Как местная нечисть понимает, где купающийся выходить будет, даже думать не хотелось, а иногда думалось — на что эти ветки способны в случае нападения, и виделось при этом всякое кошмарное. В какой страшной и прекрасной сказке я живу…
Просигала мимо свежеприехавших гномов. Близко к королю посажены — честь и уважение! Предыдущие-то, с Одинокой горы, не в пример дальше сидели… а сейчас и вовсе не видно, небось, не дождались хорошей погоды, в метель уехали, лишь бы от радостей вегетарианской кухни подалее. Или от владыки, тоже вариант… он ведь умеет быть здорово неприятным. Угнездилась на обычном месте.
Обнаружила, что здорово неприятным Трандуил быть не собирается. Полыхнул очами, поприветствовал чудесным своим баритоном, за руку подержал. Я обрадовалась.
Накидываясь на еду, посмотрела ещё только, что эру Глоренлин, ставший бессменным участником королевских трапез и сидящий слегка наискось — прямо напротив меня сидел аранен — ничего не ест и даже не пьёт.
— Не есть прихожу, прекрасная, — злой шелест голоса, лязг перстней на пошевелившейся руке.
А, ну да. На меня глядеть. И место ему какое хорошее выделили, в партере.
Высокомерное пожатие плечами:
— Мои услуги дорого стоят.
Только улыбнулась — эру Глоренлин зол, дерзок, высокомерен; стало быть, в форме и здоров. Ну и хорошо.
Освоив суп из сливок с трюфельками, рагу из каких-то других грибов и сыра и толстенный ломоть хлеба, заозиралась в раздумьях, нужен мне десерт или стоит сдержаться. Потому что — вдруг прекрасный принц захочет от меня чего-нибудь? А я объелась и только посопеть смогу. И кстати, господи прости, чья очередь сегодня? Консорты мои как-то считали? Днями или… гм… разами?
Владыка, беседовавший с сотрапезниками, обернулся и очень вежливо сообщил, что ничья очередь. Что мне нужно хорошо питаться, отдыхать и выздоравливать, а не вот это. Вздохнула, подумав, что сказать можно было и потише, и без такой прекрасной артикуляции, но король уже рекомендовал землянику:
— Попробуй, a’maelamin. Чтобы зимой, перед Йолем так задавался вкус лета и солнца, не припомню — это, видно, от того, что твоя милость с народом сидхе, и всё, что может, цветёт и плодоносит в твою честь! — и столько сахарного сиропа в уши вылил, что ужасть; и, всё-таки нагнувшись к уху: — Я испытываю самое горячее желание, но боюсь за тебя. Не торопись, моя жадная valie, ты успеешь насладиться близостью и отца, и сына…
Перед десертом пришлось слегка продышаться, но земляника и правда была прекрасна.
***
Мне желалось на сон грядущий пообниматься с принцем, лёжа в человеческой кровати, а как подойти с этим, не знала; чувствовала себя, как медведь у улья — хотелось попросту запустить лапу в дупло, но пчёлы… А он смотрел чистыми глазами и рассказывал пересекающимся голосом, как скучал, как плохо было и как светла стала жизнь с моим появлением. Медведь во мне стеснялся, но ждал подходящего случая. Когда аранен проводил в спальню и начал прощаться, причём с решимостью, я подумала, что лучше не будет и притиснула, по-моему, обомлевшего от такой бодрости эльфа к стенке. Укоризненные вздохи никак не мешали, встав на цыпочки, осторожно расплетать его льняные косы, целовать в заполошно покрасневшее, трепещущее ухо и прижиматься грудью. Лицо у принца стало сразу очень пьяное, губы задрожали и он, по-моему, начал сдаваться — во всяком случае, прохладная рука сжала мою грудь. Сдавленно застонал, когда нежная впадина в центре его ладони совместилась со сначала мягким — и тут же затвердевшим соском. Обычно, сколько у меня опыта было, на такой стадии разум принцу отказывал. Я алчно глянула на кровать, но собственный стон, кажется, и отрезвил аранена — во всяком случае, он, усилием воли поменяв ритм дыхания, осторожно отстранил меня, сбивчиво извинился и исчез. Надо было, наверное, досадовать и смущаться, но разбирал смех, как думала, что мы сейчас практически отыграли сцену соблазнения Иосифа Прекрасного развратной женой Потифара. Тот тоже еле ноги унёс от желающей женщины. Бедолага аранен, как он, небось, вывалился в коридор красный, расхристанный, с расплетёнными волосами… там ведь и охрана ещё… Но неслучившихся обнимашек жаль. С тем и легла. Уснула, впрочем, разом, как в омут провалилась — видно, прав был владыка, организм желал есть и спать, как тот же медведь зимой, а не по дуплам за медком лазить.***
Кто рано ложится, тот рано и встаёт, поэтому я не только на завтрак вовремя успела, я даже церемонию одевания короля посетила и подсвечником там поработала в знак королевской милости — света ну вовсе не было, метель так и кружила. На ленивые размышления об этом владыка, которого манерно причёсывали, лениво же процедил, что находит эти погоды наилучшими. Зима, как-никак, а в пургу лишних гостей, глядишь, не принесёт. Аранен, чистый, умытый, вылощенный стоял в первом ряду. В синих глазах прыгали бесы. По-моему, его вчерашнее тоже насмешило. Вот любопытно, если у него есть выбор, лесной принц всегда одет простым лучником… неужто только привычка и удобство? Или милитарист похуже папеньки? Это ж аналог френча в рядах штатских пиджаков — остальные-то разодеты в партикулярное и драгоценностями увешаны… Трандуил довольно мурлыкнул: — Мой сын, — и встал, позволяя надеть на себя роскошную верхнюю одежду цвета утренних снегов, а подкладка полыхала, как те же снега в лучах заката: — Он похож на меня. Кроме того, одежда простого воина знак скромности. И свободы. Смешалась, подумав, что да — принц относительно свободен, пока принц, и пока корона не сдавила ему виски. Посмотрела с сочувствием на обоих — пусть и подольше не сдавливает. Король туманно улыбнулся: — Для меня всегда — дитя, — по-моему, он кого-то цитировал, — я не увижу, как вырастет. «Потому что вырасти в определённом смысле аранену придётся только после смерти короля», — на эту мысль Трандуил еле заметно плечами пожал. Долгоживущие, долгосозревающие высокородные… А пережить своё дитя никто не хочет. Тоже затуманилась, думая о своём ребёнке. Владыка же как раз туманиться перестал, подал руку и, пока мы шли до трапезной, успел много кой-чего сообщить, причём я не очень-то успевала переваривать: во-первых, после завтрака будет урок квенья (да, занятия любовью сейчас мне не очень полезны, а занятия квенья доставят тот самый дискомфорт, делающий меня такой прелестно живенькой), потом позирование скульптору Наину (с неудовольствием вспомнила что да, договаривалась), и уж только потом я смогу посетить зал переговоров и увидеть сына. Расписаньице. Недовольно повздыхала, думая, нельзя ли задвинуть все эти занятия и сразу пойти в зал переговоров, но решила, что нельзя. — Не торопись, a’maelamin, всему своё время, всем событиям и обещаниям… — таким элегантным вступлением король начал тираду, в которой напомнил, что я обещала ему ребёнка — и придержал с куртуазностью, чтобы не упала. Ох, ну да. Обещала, было дело. На эти мысли владыка, обольстительно улыбаясь, ответил, что торопиться не надо — всему, опять же, своё время. Он по-прежнему непринуждённо отгрызал протянутый палец по самые пятки.***
Наина заселили в дипломатическом крыле, и отправилась я туда в компании аранена и Пеллериен. Разглядывая просторные, залитые светом апартаменты, спросила: — Мэтр, не тяжело ли вам жить здесь? У гномов было, конечно, много светлых огромных залов, но для приватной жизни предпочитались чуть ли не норы, и окнами подземные карлы не заморачивались. — Что? Нет, я сам выбрал, здесь подходящий свет, прекрасная нис, — Наин не больно-то прислушивался ко мне. Как я поняла позже, он и ни к кому не прислушивался, слушая себя, и мало ему было дела до света и тьмы, если только они не требовались для работы. Позирование, как выяснилось, было занятием физически тяжёлым и отменно скучным, потому что даже разговаривать было нельзя, да и смотреть приходилось в одну точку. Стеснение и недовольство из-за необходимости раздеться быстро перешли в просто недовольство от того, что нужно стоять, подняв руки и лицо, и изображать из себя, как велел мэтр, «расцветающий бутон». Показал, крайне неуклюже, на что это должно быть похоже, и запереваливался к огроменному куску розовато-белого камня — по-моему, с облегчением, потому что эльфы, тут же положившие руки на эфесы при его приближении, при удалении, соответственно, отмякли. И дальше мрачно, как оголтелый пуританин, гном каменюку рубил, сверлил и ковырял, и скрежет мешал слушать Леголаса, который хоть как-то пытался скрасить каторгу. Отдыхать проклятый гнум не давал, и к исходу часа так третьего у меня затекло всё: шея, руки, спина, ноги… всё. Думала, как бы это прекратить, не выставив себя избалованной принцессой, но всё кончилось само: свет, по мнению Наина, ушёл, и на сегодня позирование закончилось. Одеваясь, с ужасом думала, что ещё и завтра, и послезавтра… кто его знает, сколько там работы. Повздыхала: может, и безнравственно, но я охотно жила бы праздной канарейкой, вся хоть сколько-то осмысленная деятельность которой заключается в занятиях любовью. А не уроки квенья (да с глубокими экскурсами в историю, географию и литературу, что как раз на квенья очень со скрипом воспринималось!) и не каторжная, как выяснилось, работа натурщицы. Это не считая переживаний за одного, за другого, за третьего… Ждала этого с раннего утра, но только в середине дня, уже хорошо уставшая физически, с распухшей от вбитых эллет Ардет знаний головой, вошла наконец в зал переговоров. Если с этой стороны зеркала мало что поменялось, то с другой… у Ганконера, как выяснилось, тоже было полно советников, и все они пали ниц. Обомлев, смотрела. Стоять остался только Згарх, да Ганконер сидел на чёрном троне, тоже молчаливо, с ухмылочкой любуясь произведённым впечатлением. Згарх, отмерев, поклонился (череп на груди сбрякал) и звучно поприветствовал на чёрном наречии. Ничего не поняла, но ответила: — Здравствуй, мауготх… Он приосанился: — Уже ух-а-гарыдан ы туд-а мара ы ух-а коджун, сияющая мать прекрасного сына! У меня челюсть отвисла. Судя по виду Ганконера, я внесла сегодня в его жизнь радость и веселье, надо было как-то сбавить темп, и, собравшись, я ласково поздравила гарыдана Згарха с новым непонятным мне званием так, как будто всё поняла, и пожелала неиссякаемой благосклонности владыки, про себя думая, что у Ганконера, насколько я его знаю, с расправой так же быстро всё, как и с вознесением. Сияющий улыбкой, ослепительный, Ганконер спустился с трона, ласково спросил про здоровье, сказал, что ждёт с утра — и всю жизнь… Отвечая, ловила себя на мысли, что обстоятельства мои уж очень сюрно звучат: уроки какие-то, позирование скульптору… но Ганконер остался доволен: — Наше дитя сейчас принесут, возлюбленная. Скучаешь ли ты по мне? — пол, устланный лежащими ниц советниками, Темнейшего никак не беспокоил. Меня беспокоил, но я молчала. Даже когда принесли Ллионтуила, всё равно периодически косилась и спросила, не выдержав: — Элу Ганконер, — и, не найдя слов, показала глазами. — А, ничего. Ты уйдёшь и они встанут, — и, торопливо, — нет, побудь, не уходи. Я вовсе не хотела уходить, думая, что, тихо играя с малышом, не буду мешать собачиться. Влезать в это я не собиралась — Трандуилу я была должна больше, чем жизнь, и, если он хотел обобрать владыку Мордора, это было их делом. Не моим. Главное, чтобы договорились. Но нет — я их смущала, и весь час, что я высидела у зеркала, я чувствовала радость Ллионтуила и Ганконера — и бесконечное терпение остальных присутствующих, выжидающих, когда можно будет вернуться к работе. Трандуил с Ганконером так и вовсе ощущались двумя крокодилами, которым не терпится вцепиться друг в друга — но! не в моём присутствии. И лежащие ниц Ганконеровы прихвостни, вот они особенно смущали. Ушла в смятении, но довольная, что Ллионтуил в порядке, весёлый и живой. Клятые эти переговоры, по заверению Трандуила, должны были растянуться ещё месяцев на пять.
