Маятник вечности

Ты даже не знаешь, Когда ты спросонья прищурив глаза Рассветы встречаешь Что мне без тебя уже просто нельзя Когда ты рисуешь Свои акварели на белых листах Ты сердце моё в своих держишь руках И даже не знаешь... Гермиона всегда просыпалась первой, по крайней мере, ей так казалось. Она осторожно выбиралась из объятий Фреда, а затем, убедившись, что его дыхание по-прежнему ровное и он все еще спит, вставала с кровати, стараясь, чтобы пружины матраса не слишком скрипели. Гермиона, поправив огромную футболку с эмблемой любимой Фредом спортивной команды, не торопясь подходила к окну и раздвигала шторы, чтобы позволить первым рассветным лучам, которые вот-вот появятся, проникнуть в спальню. Она открывала окно и, опираясь о подоконник, выглядывала наружу, вдыхая соленый морской воздух. Гермиона наблюдала за тем, как постепенно занимается рассвет. Небо, буквально только что еще ночное, постепенно светлело, из-за горизонта медленно появлялось солнце. Темные краски сменялись все более светлыми, солнечные лучи словно торопились занять все пространство, подчинить себе все вокруг, показать, что день прекраснее ночи. По утрам было еще немного прохладно. Легкий ветер, врываясь сквозь открытые окна вольно гулял по комнате, заставляя Гермиону переминаться у окна от того, что мерзли стопы, по ее коже бежали мурашки, но она не уходила, продолжая встречать рассвет до самой последней секунды. Все еще сонная Гермиона встречала рассветы, иногда зевая в плотно сжатый кулачок и немного щурилась. И Гермиона не знала, что каждый раз за ней наблюдал Фред. Он не смел ей мешать, не хотел отвлекать от ее собственной маленькой привычки, не собирался лишать таких особенных утренних мгновений, которые принадлежали только ей одной. А еще он просто не мог выдать себя, потому что тогда она тут же поспешит на кухню, чтобы сварить кофе и сделать им тосты на завтрак. Потому, что наблюдать за ней в эти мгновения, любоваться ее красотой было той вещью, ради которой он сам просыпался каждое утро. Фред любил наблюдать за Гермионой. Он всегда точно подмечал в ней все перемены, знал каждую ее эмоцию: от нахмуренных бровей до смущенной улыбки или закушенной губы. Он лучше других ее понимал, будто без слов зная, что ей необходимо в любой момент времени. Гермиона была в его жизни чем-то неоспоримым. Чем-то, за что он был готов бороться. Она была той, кому он безоговорочно сдался. Фред любил в ней каждую деталь. Ее растрепанные непослушные волосы, едва заметные веснушки, россыпь которых украшала ее щеки и нос. Он даже мог поклясться, что знает, почти наверняка знает, их точное количество. Но этим знанием, как и многими другими о Гермионе, он ни с кем не собирался делиться. Это было только его. Их. Ты даже не знаешь, как ты прекрасна Как ты прекрасна, как ты прекрасна И даже быть рядом с тобой опасно С тобой опасно, с тобой опасно Ведь может от счастья "поехать крыша" Я словно ослеп, я других не вижу Одно лишь я знаю, одно мне ясно Что ты прекрасна... Как ты прекрасна... Фред считал, что Гермиона – лучшее, что могло случиться в его жизни. До встречи с ней он даже представить себе не мог, что возможно быть настолько счастливым от одной мысли о человеке, от одной лишь возможности видеть именно ее рядом с собой по утрам и пить вместе кофе с подгоревшими тостами. Что можно так торопиться домой, оставляя позади все и всех, если именно она, Гермиона, вернулась домой из Австралии, где гостила у родителей. Он не знал, что можно кого-то так любить. До головокружения, до сбившегося дыхания, до той степени, что кажется, вот-вот сойдешь с ума. Фред восхищался ею. Он считал ее совершенной во всех проявлениях, даже в недостатках, которые, как часто говорила сама Гермиона, были налицо. Ему нравилось в ней все. Ее острые ключицы и плечи, тонкая фигура, она выглядела такой хрупкой, что, казалось, обнимет Фред крепче, прижмет сильнее, и Гермиона треснет, сломается, разобьется, как фигурка из хрусталя. Ее длинные пальцы, так изящно сжимавшие ручку или кисть, так плавно скользящие по черно-белым клавишам пианино, что появилось в их доме только потому, что Фреду нравилось, как она играет простенькие мелодии. В ее глубоких карих глазах он всегда находил отражение эмоций, тонко подмечая любые перемены. Ловя ее взгляд, каждый раз глядя в эти омуты, он знал – тот, кто назвал глаза зеркалом души, был тысячи раз прав. Иногда Фреду казалось, что он сходит с ума, но стоило ему увидеть улыбку Гермионы, почувствовать ее объятия со спины, получить легкий поцелуй в щеку, он понимал – ради таких мгновений он готов лишиться рассудка. Потому что сойти с ума от счастья не страшно. Потому что сойти с ума из-за нее точно стоит. Когда осторожно Руками ты трогаешь пенный прибой Когда невозможно Поверить, что нет тебя рядом со мной Когда подпеваешь Мотив этой песни по радио мне Мы вместе летим на любимой волне Ты даже не знаешь... Расставаться для них было чем-то неправильным. Уезжать надолго из уютного домика на побережье каждый раз было ненавистно. Собирая чемодан в очередную поездку, Фред иногда останавливался возле распахнутого настежь окна, что выходило на небольшой кусочек песчаного пляжа, и позволял себе потратить несколько минут, которых было преступно мало, на наблюдение за Гермионой. Она всегда уходила из дома, когда Фред собирал сумку с самым необходимым набором вещей на неделю командировки. Потому что, если она останется дома, то никакие сборы он даже начинать не будет. Гермиона бродила у самой кромки воды босиком, оставив свои лодочки где-то в стороне. Морские волны набегая на берег прибоем касались ее ног, заставляя вздрагивать каждый раз будто бы от неожиданности. Иногда она заходила в воду, совсем не беспокоясь о том, что ее одежда может намокнуть, в конце концов, в доме есть камин, его всегда можно разжечь, и горячий чай со сладким земляничным вареньем, которым всегда в избытке их угощала Молли, мама Фреда. Оказавшись почти по пояс в воде, она протягивала ладони навстречу прибою, встречая каждую новую волну тихим смехом и щурясь от солнца. Ей было абсолютно все равно, что она уже мокрая до нитки. Ей просто это нравилось. Как нравилось, и возвращаться домой после таких прогулок. Когда она заходила в дом, оставляя за собой мокрые песчаные следы, ей на встречу выходил Фред. Его сумка уже была собрана и ждала своего часа. У них же были еще несколько часов. Тогда он буквально заставлял ее сначала принять горячий душ, если вдруг она умудрилась устроить свои водные процедуры в неподходящую погоду, а сам в это время всегда разжигал камин и заваривал чай, не забывая наложить в вазочку любимого Гермионой земляничного варенья. Потом она приходила в гостиную, и они просто проводили время вместе перед недолгой, но все-таки разлукой. Когда за Фредом приезжало такси, и ему пора было ехать в аэропорт, Гермиона его всегда провожала. Крепко обнимала, уткнувшись носом в шею. Его руки крепко прижимали ее к себе, словно пытаясь навсегда запомнить, каково это — обнимать ее. И хотя он вернется уже через неделю, уезжать все равно было каждый раз непросто. Каждый раз уезжая, Фред обещал, что скоро вернется. Каждый раз провожая, Гермиона просила быть осторожным и обещала ждать. Каждый раз они выполняли обещания. Потому что возвращаться друг к другу было для них обоих чем-то непреложным и вечным. Чем-то самым правильным в мире. Чем-то, что было больше чем любовь.

Ведь может от счастья "поехать крыша"…