Давай поужинаем?

И мы никогда не знаем, что потеряли Впереди водоворот Я ранимый, не снимай с меня хитиновый покров © Oxxxymirom — Хитиновый покров

Наверно, нужно было что-то сказать. Если не когда Тайп сжимался и дрожал в его объятиях от неконтролируемых рыданий, то уж точно, когда он ослабевшими руками попытался оттолкнуть его. Выпутаться, сбежать от этого теплого ощущения поддержки и заботы, чтобы иметь хотя бы малейший шанс собрать рухнувшее самообладание воедино. «В детстве было не так» Подметил уставший рассудок. Тайп согласился и бездумно уставился на свои руки, которые, будто бы невзначай, снова оказались в плену теплых ладоней. Тарн дышал тяжело, словно пробежал несколько километров со скоростью света, его глаза тоже были красными и мокрыми, и Тайпу, скорее всего, стоило удивиться этому. «В детстве было противно от любого чужого прикосновения, тебя тошнило даже от мысли об этом… А сейчас твой чертов сосед, будучи геем, легко обнимал тебя, и тебе хотелось цепляться за его рубашку, как за спасательный круг» Эта мысль глухо стукнулась где-то в разуме. Тайп поморщился и поёжился от неё, зябко поводя плечами. Ему не хотелось, но все же пришлось поднять взгляд, чтобы поставить смазанную точку в этом разговоре. Они с Тарном встретились глазами, и выражение сочувствия и какой-то щемящей боли на его лице впервые не вызвали волну раздражения и желания сделать ещё больнее. Наверно, он просто устал. Ему просто нужно поспать без этих чертовых кошмаров. Он чувствовал себя слишком плохо — напряжённо и мерзко. В голове снова маячил образ того человека, словно и не было тех семи лет, что ушли у него на востановление, походы к психотерапевтам и выслушивание никому ненужных слов поддержки от людей, которые ни черта не понимают. Вот он, прямо перед ним снова: его похотливое лицо, его руки, которыми он трогает маленького беспомощного мальчика, его приторно-сладкий голос, которым он называет его «моим мальчиком» и «малышом». «Мерзко… снова слишком мерзко» Тайп не хотел признавать, что единственным, что удерживало его от провала в очередной приступ паники и истерики, были руки Тарна, лежащие на его руках. Они теплые и нежные. Будто обволакивают все тело в объятиях. Это ощущение успокаивало. Дарило какое-то непривычное, странное чувство безопасности. В какой-то момент Тайп неожиданно даже для себя чуть подался вперёд, будто желая, чтобы эти руки вернулись на его плечи и обняли так же бережно и мягко, как обнимали несколько минут назад, когда он задыхался от собственных слез. Но его разум тут же напомнил о том, кто рядом с ним, и он отпрянул, словно от огня, неловко вырывая руки из теплого убежища. Тарн знал, что ему нужно что-то сказать. Знал, что от его слов зависит дальнейшее отношение Тайпа к нему. Знал, что, если он скажет что-то не так, как-то оттолкнет того, кто с трудом доверился ему, тот снова замкнется и выпустит колючки. Но страх сжимал кости настолько сильно, что у него не получалось вытолкнуть ни малейшего звука. Все нутро его скулило и сжималось от боли, словно это он был тем двенадцатилетним мальчиком. В груди снова поднималось желание прижать Тайпа к груди, защитить его, спрятать от боли, через которую ему пришлось пройти и которую он никогда не заслуживал. Господи, сделать хоть что-то. Хоть что-то, что заставит этого грубого и несчастного человека чувствовать себя по-настоящему счастливым. Впервые в его сердце была такая холодная и мерзкая боль за, казалось бы, абсолютно чужого и непохожего на него человека, и впервые такое невыносимо-теплое, жгучее желание никогда больше не оставлять его в одиночестве со своими страхами и мыслями. «Я не должен был трогать его…» В ужасе от собственной мысли Тарн отшатнулся. Да… да, черт возьми, он не должен был трогать Тайпа… Никогда. Даже если этот неугомонный гомофоб злил и доводил его своими выходками до белого каления, даже если хотелось этого больше жизни, он не имел права трогать его «так». Душа холодела от одной только мысли, какой огромный ворох противных воспоминаний он перерыл, попытавшись дотронуться до него. Вина, оказывается, очень неприятна на вкус. Он и раньше чувствовал вину за что-то: за расставания с любимыми людьми, например, за опоздания к родителям на ужин, за грубо брошенное слово… Но никогда в его сердце не было настолько гадкого и склизкого ощущения, будто это он посмел изнасиловать маленького мальчика. Кажется, эти мысли постепенно перекрывали ему кислород. Тайп первым попытался что-то сказать; его голос дрожал и был хриплым, будто он неделями надрывал лёгкие криками: — Т-теперь ты знаешь… Для Тарна эти слова были ударом под дых, тем носком кроссовка, которым больно наступают на кадык. — Прости… — в который раз прошептал он, не слыша собственных слов; из-за эмоций, навалившихся на него, словно лавина льда, даже не хватило сил, чтобы сказать это громче. Тайп поднял на него взгляд и посмотрел в упор, глаза в глаза. И что-то в глубине темных радужек заставило Тарна отвести взгляд, неловко прочистить горло от горячего, горького комка и подняться. Ноги тут же неприятно заныли, словно он сидел на этой чертовой кровати целую вечность. Тайп внимательно и напряжено наблюдал за каждым его движением, будто боясь, что сейчас все его чувства растопчут прямо на полу этой комнаты или разнесут их по всему университету. Стало больно. А ещё ужасно холодно. От самого себя, от мысли, что сейчас этот напуганный и загнанный в свои воспоминания человек жалеет о своем доверии. Тарн медленно, с какой-то робостью и неуверенностью подошёл к столу, на котором оставил принесённую еду, и снова обернулся к Тайпу. Сейчас ему нужно было сказать хоть что-то, что сбавило бы напряжение в комнате. Что бы могло бы сказать: «Хэй, все нормально, я уже не думаю об этом и не стал хуже к тебе относиться». Он на секунду закрыл глаза, представил себе счастливого Тайпа с ямочками на щеках и тёплыми, радостными глазами и подумал о том, что действительно намерен сделать его таким. Только после этой мысли у него появилась хоть какая-то решимость обернуться назад и негромко повторить то, что он уже говорил: — Давай поужинаем? Тело Тайпа слегка расслабилось.