Ссадина

      У Ченлэ очень теплые руки. Касания  обжигают холодную кожу, но совсем не больно, а нежно и так по-родному. Пальцы разглаживают пластырь на коленке бережно, будто одно неверное касание, и тело разобьется на маленькие осколки фарфора. Джисон не похож на хрупкую куклу в рюшах и оборках вроде тех, что собирает его мама, но чувствуюет, что вот-вот разлетится на тысячи кусочков от того, насколько Ченлэ слишком. Слишком добрый. Слишком заботливый. Слишком любимый. — Вот и все, — старший встаёт и ворошит волосы Джисона, — постарайся быть аккуратнее, хорошо? Он улыбается так солнечно, что сердце остается истерично биться где-то далеко-далеко. Это стало уже таким привычным. Джисон раздирает колени в скейт-парке или во время драки с главным задирой школы. Домой идти боится, вместо этого совершенно нагло  заваливается к своему крашу другу. Тот обычно сидит за какой-нибудь книгой или поливает цветы в горшках по всему дому, тихонько напевая под нос что-нибудь из сладенькой романтичной попсы. Ченлэ всегда такой уютный, похожий на плед, в который люди заворачиваются в холодную погоду с  чашкой какао и ноутбуком. И Джисон плавится каждый раз, когда видит его. А старший достает пластыри, перекись и мазь, обрабатывает раны бережно, дует на них легонько, и все вокруг становится таким ненужным и ничтожным по сравнению с этими пальцами, этими губами, этим человеком вообще. Нет, Джисон, как сам он думает, совершенно, абсолютно точно не достоин такого замечательного Ченлэ. Он выныривает из своих мыслей обратно на маленькую кухоньку с теплым чаем, запахом малинового варенья и гулом улиц где-то внизу. — Ну так, где ты опять ободрался? — Не бери в голову, пожалуйста — Пожалуйста, — Ченлэ фыркает в любимую чашку с Бэмби, — уверен, ты был не таким приличным мальчиком, когда набивал морду тому уроду. Зачем ты вообще полез? — Откуда ты- Старший показывает телефон с открытым чатом в катоке и видео, где Джисон выбивает всю дурь и, кажется, почки из довольно крупного парня: — Так что он тебе сделал? — Мне ничего, — младший явно не был настроен на разовор — Но? — Но… Он назвал тебя педиком, сказал, что ты очень смазливый и вообще как девчонка, что он бы тебе «вдул» при случае, а потом выбил бы из тебя всю «гейщину», и еще много-много всего, и мне стало так мерзко, и обидно за тебя, и я в общем, — Джисон суетливо говорил, забывая дышать, пытаясь оправдаться — Тише, успокойся, я тебя понял, — Ченлэ сказал это тепло и невероятно нежно, так, что от его солнечности Джисон совсем забыл, что такое дышать, — мне очень льстит, что ты заступаешься за меня, это невероятно мило, но, пожалуйста,  не влипай в неприятности. Я прекрасно знаю, какие слухи ходят обо мне в школе, что говорят за моей спиной. Но мне плевать.  Мне плевать на всех, пока ты на моей стороне. И я очень переживаю каждый раз, что ты приходишь в синяках и ссадинах, когда снова дрался с какими-то придурками. Я боюсь, что ты попадешь в больницу или с тобой случится еще что-то плохое, — выдав такую тираду, он попытался спрятаться в чашке с уже холодным чаем, но не сумел скрыть покрасневших кончиков ушей. А Джисон сидел и заново пытался осознать всю сущность бытия. Ченлэ назвал его милым? Он беспокоится о нем? Там было еще что-то про больницы и неприятности, но кого это волнует, когда сам Чжон Ченлэ назвал Джисона милым. Вечно побитый Джисон, который материт любого, кто не так подышит в его сторону. Который валяется на пыльном асфальте в скейт-парке после очередного падения. Который сбегает с математики и пытается курить за школой, кашляя до слёз каждый раз, потому что вообще-то не хочется, но он же такой крутой разрушитель системы. И вдруг милый. Ченлэ хлюпает чаем, пытается сделать вид, что ничего такого не сказал, это просто душно стало, вот он и покраснел так, а Джисон вдруг улыбается совершенно счастливо и спрашивает неожиданно даже для себя: — Леле, а ты будешь со мной встречаться?