my youth is yours

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Дернул же его чёрт сдавать эту историю! Нет, не подумайте, Миша был очень умным парнем. Он усердно учился, тщательно выполнял домашние задания, готовился к экзаменам ещё с конца десятого класса, учителя не могли на него нарадоваться – но ко всему прочему, Миша был тем ещё раздолбаем вне школы, иногда матерился как сапожник, любил шампанское и пиво, мог днями пропадать во дворах и падиках, при этом неведомым образом успевая быть круглым отличником. Аня Бельская, которая изо всех сил пыталась дотянуться до уровня, зубря учебники наизусть и не отрываясь от тетрадок, кидала на него злобные взгляды и язвила, но Бестужев пропускал всё мимо ушей – до кого, до кого, а до страданий Ани ему дела не было. Последний год так особенно. Этот самый год начался прекрасно и ужасно одновременно. Утро последнего в его жизни первого сентября в школе началось с дикого похмелья и ледяного душа, потому что по-другому он бы в себя не пришёл. Они с Пашей и Кондратием отмечали последний день каникул и несколько увлеклись, но Паша пообещал, что Николай Палыч их отмажет, если что, и как-то очень хитро улыбнулся, на что Рылеев и Бестужев отреагировали синхронным «фу». Отношения Паши с их историком, по которому вздыхала половина школы, развились стремительно и как будто в один момент – они и понять не успели, зато теперь у них был дополнительный (и очень вредный, что было только на руку) рычаг влияния на вечно спокойно-мрачного Романова. Хоть Бельская не знала, и на том спасибо. К школе Миша едва не приполз, вяло поздоровавшись с классной руководительницей и с таким же вялым, как и он сам, Пашей. Рылеев, у которого было удивительное свойство пить и не пьянеть, уже скакал около своего класса, параллельного «Б». К Мише опять пристала Бельская, читая какую-то очередную лекцию, в этот раз, кажется, о вреде алкоголя, и Рюмин закатывал глаза, наблюдая за пробирающимся к нему сквозь толпу Кондратием. — Представляешь, у нас в классе новенький с двойной фамилией, — вдохновенно начал Рылеев, обрывая Аню на полуслове. — Ипполит Муравьёв-Апостол. — Это ещё хуже, чем моя, — хмыкает в ответ Миша. — А мне нравится, — тут же встревает Бельская (ну в каждой бочке затычка, господибоже). — Сейчас, подождите, — Кондратий делает знак кому-то в толпе, и через минуту к ним приближается голубоглазый темноволосый юноша, весело улыбающийся и сверкающий ослепительной белизной своей рубашки. — Привет, я Ипполит, можно просто Поля, — Мише он нравится, кажется позитивным и доброжелательным, так что он с удовольствием пожимает руку – подобные солнечные люди для него были редкостью. — Ну и как тебе у нас, Ипполит? — сладко протягивает Аня, теребя воротник блузки. Миша в уже неизвестно какой раз за сегодня закатывает глаза. — Да неплохо, только вот я где-то потерял старшего брата, — он ехидно посмеивается. — Старшего брата? — А, да, — делает неопределенный взмах рукой. — Он у меня на втором курсе, но мама отправила его со мной на линейку, чтобы я не натворил дел в первый же день, — Поля хитро сверкает глазами, и Миша думает, что они точно подружатся. — И вот, он куда-то исчез, хотя должен прислать маме фотоотчет. — А не он вон там, с Сергеем Петровичем разговаривает? — неуверенно говорит Кондратий, всматриваясь куда-то за мишину спину. Бестужев разворачивается за его взглядом – действительно, брюнет, стоящий рядом с географом, походит на Ипполита прямо до раздвоения в глазах, но вот только Мишино сердце совершает пару кульбитов, когда тот поворачивает голову и безошибочно находит своим взглядом взгляд Рюмина. Миша, который обычно в такие моменты тут же опускал голову и смущался, в этот раз глаз отвести не может совсем, продолжая бесстыдно пялиться на это чёртово произведение искусства, которое по ошибке назвали человеком. Молодой человек разрывает контакт глазами, который длился секунд двадцать (просто по ощущениям, Миша не считал, не до того было), первым, обмениваясь парой слов с Трубецким, и тут же пробирается по направлению к ним сквозь толпу. Миша тяжело сглатывает, отворачиваясь обратно, и нервно поправляет манжету рубашки. В голове у него бесконечное «блять, блять, блять, он идет сюда, веди себя нормально, не говори ничего глупого, перестань так залипать» по кругу. — Поля, ты достал от меня бегать, поверь, я не хочу здесь быть даже больше тебя, — боже, какой бархатный голос, только бы в обморок не упасть. — Привет всем. Глаза у него зелёные, улыбка тёплая и яркая, и сам он весь будто ангел, сошедший прямиком с небес на эту грешную землю, и фамилия уже не кажется Мише такой дурацкой – скорее уж говорящей. Точно Апостол какой-нибудь. Миша буквально слышит звук упавшей челюсти Бельской, но у него есть подозрения, что это была его собственная. — Ребята – это Серёжа, Серёжа – это ребята, — у Ипполита оскорбительно лукавый тон, потому что Миша чувствует, что шея и щеки и так медленно покрываются красными пятнами румянца, а Поля будто издевается. — Очень приятно, ребята, а по именам-то как? — Серёжа смеётся, встрепывая свою прическу, и Миша ловит себя на том, что завороженно следит за движениями аристократично тонких пальцев, нырнувших в смоль волос. — Я Миша, — ну, глаза боятся – руки делают, он, кажется, незаметно пихает локтем Аню, из-за чего та отдвигается назад. Извините, но такое счастье Мише и самому нужно, а он не настолько щедрый, чтобы делиться. Кондратий, Паша и Аня тоже представляются (Миша слышит в её высоком голосе восторженное придыхание, и морщится), а Серёжа расспрашивает у них что-то про учителей и уроки, а потом быстро делает несколько фоток максимально недовольного Ипполита, и уносится на пары, отсалютовав напоследок. Миша чувствует тех самых пресловутых бабочек в животе. С Полей они становятся чуть ли не лучшими друзьями, бесконечно тусуясь после уроков в Полином дворе или где-нибудь недалеко от школы, Бестужев помогает ему найти подход ко всем учителям, показывает места с лучшей шавермой в городе, или просто рассказывает что-нибудь, сидя на качелях всё в том же дворе Поли. К ним часто присоединяется Серёжа, приезжающий к родителям, и Миша постепенно привыкает к нему, даже робко начинает разговоры, обращаясь напрямик, и вроде как без запинок и путаниц в словах, что для него даже в обычном состоянии редкость, а в том состоянии, в которое вводит его Серёжа – странная фиксация, наполненная восхищением, благоговением перед математическим складом ума Муравьёва-старшего, и терпкой влюбленностью, заставляющей сердце выть – и то, задача практически невыполнимая, однако у Бестужева получается. Ну да, он словил краш на старшего брата своего лучшего друга. И да, он в курсе, что это чересчур походит на сюжет романов для одиннадцатилетних девочек, но это не мешало любить Серёжу всем сердцем; любить его смех, задорные искорки в глазах, улыбку уголком губ, жест, которым он поправляет волосы, навык вычислять вероятности и считать деление и умножение четырехзначных чисел в уме за считанные секунды, умение писать программы на Питоне (он писал их для Поли, а заодно и для Миши на урок информатики, Бестужев давил желание расцеловать его, вместо этого притащив коробку конфет, но Серёжа лишь улыбнулся и попросил съесть самому), постоянно исходящий от него запах одеколона (либо Бестужев сошел с ума, либо он действительно пах ландышами), его доброту и желание помочь, тёплое отношение к младшему брату и готовность решить всё его проблемы, тонкое чувство юмора, музыкальный вкус (идеальный, по мнению Миши), и эту извечную атмосферу спокойствия и защищенности – когда он даже просто сидел рядом с Серёжей, у него было ощущение, что он за какой-то крепкой-крепкой стеной, где его никто не достанет. Миша устает через месяц. Жизнь у него сейчас и так не сахар: предстоящие ЕГЭ и ВПР, будь они неладны, давление со стороны родителей, давление со стороны учителей, давление со стороны репетиторов, бесконечная подготовка – он не может хранить в себе ещё и это чувство, распирающее его изнутри, крошащее кости и заставляющее сердце обливаться кровью, будучи не в силах её перекачивать. Всё решается за один день. Они с Полей приходят к нему домой, и Анна Семёновна очень просит их не шуметь, потому что Серёжа дома и ещё спит после бессонной ночи за каким-то проектом, и они оба беспрекословно подчиняются, сидя на кухне и делая уроки под музыку из наушников. Мама Ипполита уезжает куда-то по делам, а ещё через час на кухне появляется заспанный Серёжа, и Миша не может сдержать нежной улыбки, когда видит растрепанные тёмные волосы и осоловелые глаза. Поля тут же вскидывается и уносится до дома Кондратия, которому он обещал флешку с презентацией, оставляя их наедине. Раньше это не было проблемой, но сейчас Миша ощущал биение сердца где-то в горле, словно он марафон пробежал. Он останавливается, опираясь поясницей на подоконник. — Серёж, — зовет неуверенно, но осознанно, потому что больше терпеть просто нельзя. Муравьёв откладывает от себя телефон, и обхватывает ладонями кружку с кофе, поднимая на него взгляд. — Что, Мишель? Бестужев тяжело сглатывает, отводя глаза и пытаясь собраться с мыслями. Потом возвращает взгляд, но смотрит не на Серёжу, а на стену ровно за ним. Так намного легче. — Послушай, я… Ты мне очень нравишься, — Миша сдается сразу, всё равно ничего лучше он бы не придумал. — Я знаю, что кажусь тебе ещё слишком маленьким и неспособным разобраться в своих чувствах, но я… Я влюблен в тебя, — опускает голову, не замечая того, что Муравьёв встает из-за стола, неслышно приближаясь к нему. — Я пойму, если ты не чувствуешь того же, и не буду лезть, и… Бестужев зажмуривается, поднимая взгляд, и натыкается на зелёные глаза Серёжи в неожиданной близости от своего лица, осознавая, что он как-то пропустил момент, когда он подошел так вплотную. Миша набирает воздуха для продолжения, и уже открывает рот, когда Серёжа обрывает его негромким: — Замолчи и дай мне поцеловать тебя. Миша послушно захлопывается, медленно моргая, наблюдая, как Серёжа придвигается на расстояние считанных сантиметров, опуская глаза на Мишины губы и чуть опаляя их горячим дыханием. Целует уверенно, но нежно и даже как-то целомудренно, упирается руками в подоконник за Мишиной спиной, склоняясь ближе, и у Бестужева напрочь срывает тормоза, поэтому он обвивает Серёжину шею руками и углубляет поцелуй, приоткрывая рот и давая Муравьёву возможность делать всё, что он захочет. Тот этим пользуется, осторожно проводя языком по губам, и даже улыбается в поцелуй, прежде чем требовательно запустить язык ему в рот, пока Миша изо всех сил сдерживает стон удовольствия. Бестужеву хочется, чтобы воздух не кончался никогда. — Боже, ну ты и любитель помолчать, я думал, уже и не дождусь никогда, — тихо хмыкает Серёжа, отстраняясь от него, всё ещё не открывая глаз. Миша тяжело дышит и рук не убирает, добравшись до физического контакта, легко поглаживает шею подушечками пальцев. — Ты такое солнце, Миш. И я тоже безумно влюблен в тебя. — Почему не сказал? — Бестужеву, если честно, всё равно, почему он там не говорил, у него внутри – писк на ультразвуке, потому что Серёжа только что и правда его поцеловал. По-настоящему. — Боялся спугнуть столь невинное существо своими греховными помыслами, — чуть язвительно отвечает Муравьёв, но глаза у него сверкают, а на лице – мягкая улыбка, и Миша готов заскулить от разрывающих его чувств. — Ну и дурак, — наконец фыркает он, прижимаясь щекой к Серёжиному плечу, крепко его обнимает, выдыхая довольно, когда чувствует тепло ладоней, скользящих по талии и прижимающих его к чужому телу. Миша теряется в волнах легкости и нежности, когда Апостол гладит его по спине и целует куда-то в макушку. Миша открывает веки ровно в тот момент, когда в коридоре тихо появляется Ипполит, вернувшийся от Кондратия, и стоит он с таким странным нечитаемым выражением лица, но Бестужев отрываться от Серёжи даже не собирается, потому что у него нет ни сил, ни желания, так что он просто смотрит на Полю поверх плеча Муравьёва-старшего. Ипполит оглядывает их ещё несколько секунд, а потом расплывается в хитрющей ухмылке, показывая большой палец и скрываясь дальше по коридору. Миша со смешком зарывается носом в Серёжину шею. — Там сейчас был Полька, да? — Ага. — Как хорошо, что мне всё равно. Миша думал, что отношения – это очень сложно. Но у них с Серёжей всё так просто и легко, что у Миши открывается то ли второе дыхание, то ли новый запас энергии, и он фонтанирует идеями и энтузиазмом, а Серёжа еле успевает за скоростью его мыслей. Миша активно учится, вытягивая средний балл аттестата на пять, Муравьёв помогает ему с физикой и информатикой, и Миша вешается на него, благодарно целуя. Бестужев готовится к экзаменам по истории и французскому, потому что собирается поступать на международные отношения, выполняет все тренировочные задания, а потом захлопывает тяжелые сборники, откладывает их в сторону и укладывается на кровать к Серёже, подлезая под его руку и устраиваясь у него на груди, наблюдая за музыкальными пальцами, выстукивающими очередные коды и шаблоны на клавиатуре ноутбука. Серёжа потом тоже отставляет от себя ноутбук, устало трёт переносицу, целует Мишу в макушку, покрепче прижимая к себе и закрывая глаза. Миша летит навстречу к встречающему его Серёже после учёбы в субботу, и Поля еле успевает за его беготней, а Миша почти сбивает Муравьёва-старшего с ног, заключая его в объятия, пока Ипполит смешно ворчит что-то о сладких парочках и отказывается от предложения поехать погулять с ними, кривясь. Бестужев лишь хмыкает, усаживаясь на переднее сидение машины, и снимает Серёжу в инста сторис, когда они приезжают в очередной торговый центр. Традиционно, сначала идут в кино или боулинг, едят что-нибудь, Миша обязательно пачкается в соусе, и Серёжа вытирает его руки влажной салфеткой, посмеиваясь, потом гуляют по магазинам, где Бестужев выбирает себе бесконечные однотонные худи на два размера больше, заходят в гипермаркет, закупаясь продуктами в квартиру Муравьёва, Миша всегда берет бутылку Santo Stefano, умоляюще смотря на Серёжу, пока тот возмущается, что если и пить, то что-нибудь дороже и качественнее, но Бестужев закатывает глаза и обнимает руками бутылку, бросая «не обижай его», и Серёжа сдается с тихим смешком. Иногда он сбегает к Муравьёву в квартиру, когда в очередной раз ссорится с родителями по поводу поступления, взяв с собой только собранный с вечера рюкзак и ключи с тумбочки. Серёжа в такие дни встречает его долгими утешающими объятиями сначала в коридоре, потом в гостиной под какой-нибудь документальный фильм, потом в спальне, зарываясь носом в Мишины кудри, пока тот уютно сонно сопит у него на груди, закинув на него ногу. Миша такие дни даже немного любит, потому что в Серёжиных руках спится хорошо и крепко, и он чувствует себя огражденным от всего внешнего мира, защищенным и, что самое важное, любимым, потому что знает, что здесь его выбор примут, каким бы он ни был. Ну и ещё немного любит по той причине, что бывает, что он не очень сильно расстраивается, и на него накатывает игривое настроение, и тогда уже не до сна никому. «Боже, я совращаю школьников», — хмыкает Серёжа, когда Миша глубоко его целует, затягивая на себя сверху. Бестужев закатывает глаза, снимая с Муравьёва футболку, оглаживая ладонями обнаженную спину, зарываясь пальцами в тёмные волосы, когда Серёжа приникает тёплыми губами к его шее, целуя ласково и осторожно, и Миша глухо рычит, спрашивая «тебе что, особое приглашение нужно?», получая в ответ резкий укус и смеющееся «только ты можешь использовать подобные фразы в постели», но Бестужев на это никак не реагирует, издавая стоны в полный голос. С утра просыпается в кольце крепких рук и довольно потягивается, щурясь от странно-приятной ломоты в костях, Серёжа привозит его в школу с растрепанными волосами и в собственной белой рубашке, которая одуряюще пахнет ландышами, отвлекая его от учебы, пока Ипполит оглядывает его с сомнением, бросая «знаешь, когда он её покупал, мама сказала, что я буду её донашивать, но теперь я к ней не притронусь, мало ли, чем вы там с участием этой рубашки занимались». Миша неопределенно хмыкает, потому что знает, что теперь это его рубашка. Бывало, что Мише становилось тоскливо по вечерам, и он сидел на подоконнике, пялясь на улицу, а потом звонил Серёже, и тот приезжал через десять минут и катал его по ночному Петербургу, разрешая есть фастфуд и пить кофе в своей машине, хотя не терпел крошек и пятен, а с присутствием Бестужева это было неизбежно, но Миша правда старался. Слушали общий плейлист, который Миша специально кропотливо составлял для совместных поездок, обсуждали что-нибудь приглушенными голосами (Серёжа так его отвлекал, тема экзаменов в их разговорах была под запретом, дабы нервы не шалили), потом сидели в тёмной машине во дворе, и Миша напористо целовал Серёжу, не желая никуда его отпускать, и когда Бестужев вконец отчаивался, спускаясь жадными поцелуями на шею, Серёжа тихо смеялся ему на ухо, шепча «пора домой, Миша, домой», и Бестужев недовольно, но покорно целовал его в последний раз и вылезал из машины. В конце мая они почти не виделись – у Серёжи была сессия, а Миша похоронил себя в подготовке к экзаменам и репетициях к последнему звонку, и в какой-то момент отвлекся на свой телефон и увидел около ста непрочитанных сообщений от Серёжи. Вина не давала нормально вдохнуть – он позвонил Муравьёву тут же, несмотря на то, что было семь утра выходного дня, послушал его сонный голос в трубке, а потом примчался к нему, хотя на улице шел противный моросящий дождь, чуть ли не задушив в объятиях прямо в коридоре, задыхаясь и безостановочно извиняясь. Серёжа повел его в спальню, лег, прижав его к себе, затих, когда Миша попытался извиниться снова, прошептал твердое «спи», и Бестужев тут же уснул, убаюканный густым мерцающим теплом, не волнуясь ни об экзаменах, ни о чем другом. Проснулся раньше Серёжи, но никуда не сдвинулся, только чтобы не потревожить спокойный сон Муравьёва, невесомо гладил угольные волосы, с досадой рассматривал синяки под глазами и общий изможденный вид (наверняка ведь сидел за своим ноутбуком и конспектами круглые сутки) и винил себя, потому что Серёжа всегда находил время для заботы о нем, даже когда у него была куча дел, которые срочно требовали решения, а Миша не смог выделить для него даже нескольких часов и проследить, чтобы он не переутомлялся со своей сессией, ел хотя бы что-то и спал нормальное количество времени. В конце концов, он все-таки выбирается из рук Серёжи, поправляет на нем одеяло, тщательнее закутывая, оставляя едва ощутимый поцелуй в тёмных волосах, идет на кухню, заглядывает в холодильник и предсказуемо не находит там ничего, кроме упаковки кетчупа и двух банок энергетика. Виновато морщится и достает телефон, делая заказ из кафе, в которое они иногда ходили по выходным. Общий чат класса пестрит уведомлениями – у них репетиция через час, но Миша пишет лаконичное «меня не ждите», не потрудившись объяснить причину – он просто не сможет сейчас уйти отсюда. Курьер приходит через пятнадцать минут, и Бестужев нарадоваться не может, глядя на супы, салаты и десерты, потому что он, подчинившись порыву, взял всего и побольше. От Ипполита приходит «как он там?», Миша отвечает коротким «спит» и отключает телефон, чтобы никто не мешал. Он разрывается между желанием разбудить Серёжу и дать ему поспать ещё несколько часов, возвращается в спальню, нагруженный тарелками и контейнерами, очень старается не шуметь, и у него даже получается, так что он неслышно садится рядом с Серёжей, аккуратно расставляя всё на тумбочке. Серёжа медленно просыпается через минут двадцать, непонимающе смотрит на Бестужева, и спросонья трет глаза, приподнимаясь на постели, хрипит через силу: — У тебя же репетиция, ты чего здесь? — Тише, — Миша видит, что ему трудно разговаривать, потому что после чересчур долгого сна болит голова, да и он явно давно не ел, пододвигается к Муравьёву ближе, ласково и успокаивающе гладит по щеке, а потом вручает в руки тарелку с супом и ложку. Серёжа смотрит вопросительно. — Поешь немного, пожалуйста. Муравьёв хмурится и снова поднимает взгляд на Бестужева, но тот только складывает руки на груди и прищуривается, всем своим видом демонстрируя недовольство, так что Серёжа подчиняется и заканчивает всю тарелку за несколько минут. Потом садится нормально, прижимаясь спиной к изголовью кровати, и протягивает руки к Мише. — Иди ко мне. Миша, не раздумывая, забирается к Серёже на колени, усаживаясь боком, опускает голову ему на плечо, утыкаясь носом в шею, с наслаждением вдыхая аромат ландышей, и чувствует, как каждая клетка тела расслабляется, когда тёплые руки обвивают талию. — Я соскучился по тебе, — бурчит Миша ему в плечо, натягивая на них одеяло и слушая мерный стук капель по стеклу. — Очень-очень. — Я тоже скучал, — приглушенно говорит Серёжа, чуть наклоняясь к нему, и Миша незамедлительно реагирует: поднимает голову и находит его губы своими, лениво целуя, обнимает за шею, пребывая в состоянии абсолютного блаженства. В таком состоянии он проводит целый день, не отходя от Серёжи ни на шаг. Они валяются в кровати в обнимку, устроившись с ноутбуком и сладостями, Миша рассказывает про номера на последний звонок и почти мурчит, когда Серёжа перебирает пальцами его волосы, тихо напевая какой-то мотив под нос, пока Бестужев старается как следует впитать в себя исходящие от него спокойствие и уверенность и сохранить их, потому что нервов в последнее время ему достаточно, а Серёжа как будто был живым воплощением стабильности. Вечереет, а уходить не хочется от слова совсем. Хочется остаться в этой постели навсегда, под боком у Серёжи, ощущая его дыхание в волосах, отвечать на сладкие и медленные, похожие на клубничную тянучку, поцелуи, чувствовать нежные прикосновения и не думать ни о чем. Но Миша включает телефон, и там – двадцать пять пропущенных от отца, десять – от матери, и ещё несколько от его классной руководительницы, и как бы он не хотел остаться здесь на ночь, приходится собираться домой. В прихожей Серёжа долго его обнимает, обещая прийти на последний звонок, пока Миша затыкает его поцелуями через каждое слово и смеётся, потому что уже представляет, как залипнет на Серёжу в костюме и забудет все свои слова. Примерно так и происходит. Ну, то есть нет, на Серёжу в синем костюме он исправно пялится всю официальную часть и всю программу, но слова свои произносит так, как надо, не забывая и не запинаясь, получая гордую улыбку из зрительного зала в награду. В какой-то момент Муравьёв-старший достает телефон, снимая их с Полькой, стоящих рядом, и Миша старается не думать о румянце, который заливает лицо и шею, и фотографиях несколько личного характера, которые хранятся на этом самом телефоне (ничего такого, просто слишком много снимков смеющегося Серёжи, лежащего на подушке, с растрепанными волосами и фиолетовыми пятнами на шее, сделанных сидящем на нем Мишей, и не меньше фоток Миши, пытающегося расчесать свои вихры, либо просто спящего на Серёже, сделанных самим Муравьёвым, но всё равно эти моменты ощущались как что-то интимное и сокровенное). После того, как вся эта праздничная вакханалия заканчивается, а у девчонок, мам и учителей истекает запас слёз, и все потихоньку начинают расходиться, Миша, обнявшийся с родителями и учителями, чувствует себя совсем уж уставшим и едва не задыхается от жары и ощущения пересушенного горла, потому что никто из них не додумался взять воды. У него слегка кружится голова, и в один момент его перехватывают за руку и ведут куда-то. Он более-менее приходит в себя, сидя на скамейке в теньке, когда Серёжа подносит к его губам бутылку с холодной водой и вытирает ему лицо прохладной влажной салфеткой. — Боже, я люблю тебя, — хрипло стонет Миша, глуша полулитровую бутылку в несколько жадных глотков. — Ага. Я тоже тебя люблю, — Серёжа убирает волосы с его лица, и его голос звучит совершенно обыденно, но глаза сверкают совсем как тогда, в день их первого поцелуя. Миша лениво улыбается ему в ответ. Они идут гулять на набережную, и к ним присоединяется Поля, а Миша сдергивает эту дурацкую красную ленту с надписью «выпускник», потому что ему хочется казаться старше. Серёжа смотрит снисходительно, но ничего не говорит, покупая Ипполиту сахарную вату, а самому Бестужеву вручает большой стакан восхитительного молочного коктейля с клубникой, хотя он даже не успел попросить, но тут, на самом деле, удивляться нечему: Серёжа, кажется, знал о нем абсолютно всё, от первого произнесенного слова, до любимых моментов в фильмах и точного времени, в которое Миша обычно ложился спать. День проходит просто прекрасно, особенно последняя его часть, потому что родители ведутся на его россказни о ночевке у Поли, пока сам Миша уже вовсю болтает ногами, сидя на столешнице в Серёжиной кухне, а Муравьёв готовит кофе в турке, который до ужаса любил сам и на который подсадил Мишу. Бестужев принимает холодный душ, выпивает кофе, а потом лежит головой на коленках у Серёжи, прикрыв глаза и наслаждаясь последними мгновениями спокойствия перед жутким периодом, именуемым «егэ». Ну, и поскольку это жизнь Михаила Бестужева-Рюмина, всё, естественно, не проходит без косяков. Точнее, одного конкретного косяка. Первые три экзамена проходят хорошо – Миша несильно волнуется, и мандраж быстро проходит, стоит ему сконцентрироваться на заданиях. С русским и базовой математикой всё идет совсем гладко, над французским он сидит чуть дольше, но не критично, потому что вполне уверен в себе, с устной частью тоже справляется нормально, потому что там попались довольно легкие задания. А вот с историей всё выходит иначе. Вообще-то Миша хорошо её знал, и был готов даже к самым сложным вопросам. Но всё начало валиться из рук с самого утра: погода стояла отвратительная, собирался дождь, что было ещё хуже, с учетом Мишиной метеозависимости, голова болела, его немного морозило, а излюбленные худи надевать было нельзя, и пришлось мерзнуть в одной рубашке, потому что пиджаки Миша не признавал как класс, он забыл паспорт, вспомнив об этом, когда уже вышел из дома, и пришлось возвращаться за ним, по дороге его едва не сбила машина, потому что он перебегал на жёлтый, слегка опаздывая. Как только он пролистнул вариант, понял: пиздец. Задания вроде как были обычными, но Бестужев вдруг впал в ступор, осознав, что забыл абсолютно всё. Ну, то есть, буквально всё. Головная боль усиливалась по мере того, как он начинал приступать к вопросам, а тучи за окном аудитории становились всё темнее. Он прикладывался к бутылке с водой бессчетное количество раз, пытаясь успокоить нервную тошноту, остервенело писал на черновиках, заставляя мозги работать. В итоге, к концу третьего часа он был совсем уже никакой, и просто-напросто ставил ответы на чистой интуиции, а в двадцать четвертом вопросе написал откровенную очевидную чушь. Сочинение он фактически выжимал из себя, усилием воли стараясь вспомнить, что делал Александр I и к чему это всё привело. Домой он бежал под проливным дождем. Первое, что он сделал, захлопнув дверь в квартиру – позвонил маме, оповестив её о том, что с экзаменом всё нормально, с трудом сдерживая истерику, и получил в ответ новость о том, что родителей не будет до выходных, потому что они на даче. Стоило положить трубку, Миша разревелся от бессилия. Почему-то сразу представилось, как рушатся все его планы на поступление в вуз, как Николай Павлович сокрушенно качает головой, как его отправляют на пересдачу, разочарованное лицо Серёжи… Серёжа. Миша, захлебываясь слезами, нажимает на его контакт, почти не видя экрана. Следует череда длинных гудков, а потом взволнованное: — Миша? Как ты? Вот в чем было различие. Его собственная мать первым делом спросила «как экзамен?», а уже потом поинтересовалась его самочувствием, а для Муравьёва главным приоритетом всегда был только сам Миша. Осознание этого ударило Мишу по голове, вызвав новый поток слёз. — Я… я… — Миш? — в голосе панические нотки. — Что-то случилось? Бестужев абсолютно случайно кидает взгляд на часы и мысленно чертыхается. — Ты ведь на практике ещё, — Миша вытирает нос рукавом рубашки. — Я потом перезвоню. И скидывает вызов, заходясь в очередном приступе безудержного плача. Съезжает на пол, прижимая колени к груди, и дрожит от холода, потому что рубашка промокла насквозь, с волос тоже капает вода, а голова, кажется, готовится окончательно взорваться от жуткой боли, которую Миша только усугубляет своей истерикой, но поделать ничего не может. Ну ты и неудачник, Бестужев-Рюмин. Миша не знает, сколько сидит так – слёзы не заканчиваются, продолжая лезть из него вместе с судорожными всхлипами, и всё напряжение, которое потихоньку накапливалось на протяжении последних десяти дней, выплескивается из него вместе с солью. До тех пор, пока в замке коротко не скребется ключ, и на пороге не появляется Серёжа. У него был ключ – как оказалось, дубликат сделал Полька, когда они устраивали сюрприз на Мишин день рождения, который был буквально несколько дней назад, но воспоминания о нем были настолько красочными и детальными, будто это было вчера, и о нем напоминали бесконечные шарики, большая часть которых всё ещё висела в его комнате. Миша тогда проснулся от ласковых прикосновений к щеке, отфыркиваясь, пытаясь отодвинуться и доспать, когда до истомы знакомый голос тихо пропел на ухо четкое «Мишенька», и Бестужев распахнул глаза, не веря, что Серёжа и правда здесь, они ведь должны были встретиться только после обеда. Взгляд сначала сфокусировался на Муравьёве, потом – на золотом зареве за ним. Миша проморгался и застыл: весь потолок его комнаты был скрыт под золотистыми и серебристыми шарами, создававшими причудливый отсвет на стены и пол, и Миша тогда едва сдержал слёзы, бросившись Серёже на шею и зацеловывая его лицо. Сейчас слёз сдержать не получалось никак. Муравьёв осматривает его сгорбленную фигуру на полу секунды три, а потом откидывает от себя пакет и зонт, и падает на колени рядом с Мишей, притягивая его к себе, обнимая крепко, почти до хруста костей, чуть укачивая, стараясь успокоить. Новая и необъяснимая волна истерики накатывает, заставляя горло судорожно сжаться в рыданиях, и Миша безвольно прислоняется к Серёже, прячась у него в руках. — Ну-ну, уже всё, — тихо шепчет на ухо Серёжа, с нажимом гладит ладонью по спине, словно пытаясь растереть ледяную замерзшую кожу. — Уже всё, Миш, всё хорошо, тшшш… — Я просто… Я всё забыл, понимаешь? — хрипло и дрожаще произносит куда-то в плечо Апостола. — Нет, нет, Миша, ты же у меня умница, — ласково шепчет Серёжа, сцеловывая слёзы. — Ну, Мишенька, не плачь, солнце, это всего лишь какой-то вшивый экзамен, ну ты чего… Миша так, вообще-то, не считает, но сейчас он слишком вымотан, чтобы спорить, а Серёжа ему слишком необходим, поэтому он вцепляется пальцами в его толстовку, заливая слезами его плечо. Поток слёз иссякает, но он всё ещё сухо всхлипывает и дрожит, потому что очень холодно, и ближе прижимается к Муравьёву в поисках тепла. Серёжа мягко отстраняет его от себя и поднимается на ноги, скрываясь в его комнате, и появляется секунд через тридцать, тут же накидывая на Мишу тёплое пуховое одеяло, тщательно его закутывая, не прекращая осторожно утешающе поглаживать по спине и плечам. Потом обхватывает его лицо ладонями, оставляет долгий поцелуй на макушке, наклоняясь к нему. — Посиди так немного, ладно? Серёжа уходит дальше по коридору, и Миша слышит шумящий кран в ванной, потом журчание воды на кухне, шуршание пакета, а потом Муравьёв возвращается с блистером таблеток и стаканом воды, заставляет Мишу проглотить нурофен, поднося стакан к его губам, следя, чтобы он выпил всё до конца. Отставляет пустой стакан куда-то на пол, тянется к Мише, и так легко поднимает его на руки, будто он совсем ничего не весит. У Бестужева вообще нет сил сопротивляться, глаза болят, создавая нервные тики, пока Серёжа усаживает его на стиральную машинку и закрывает дверь на щеколду. В ванной теплее, легкий пар поднимается над водой, наполняющей ванную, чуть шуршит пена, образовывающаяся на поверхности воды, зеркало и светлый кафель запотевают, но Миша всё равно не отпускает Серёжу, обвивая ногами его талию, крепко обнимая за шею, притягивает ближе и упирается лбом в его плечо, чувствуя тёплые ладони на спине даже сквозь одеяло. — У тебя же практика была, — наконец собирается с голосом и мыслями. — Зачем… — Мишелькин, — мягко обрывает его Серёжа, используя самую нежную интонацию и это дурацкое ласковое прозвище, заставляя Мишу невольно улыбнуться. — Какая практика? Мне её давно автоматом поставили. И ты бы слышал свой голос в трубке. Я думал, с ума сойду, пока до тебя доехал. — Я не хотел устраивать такой концерт, — хрипло признается Миша. — Просто этот экзамен, да и погода… — Голова, да? — грустно интересуется Серёжа, отстраняясь, гладит Мишу по щеке, получая слабый утвердительный кивок. — Не вздумай оправдываться. Хорошо, что ты мне позвонил, а то бы страдал тут в одиночестве со своей мигренью. — Я просто открыл вариант, и… — Тише, Миш, — Серёжа коротко целует его в лоб. — Не думай об этом. Бестужев судорожно вздыхает и послушно поддается действиям Серёжи, стягивающего с него мокрую рубашку, из которой можно тазик воды выжать. Муравьёв осторожно снимает Мишу с машинки, и Бестужев покорно позволяет раздеть себя и укладывается в ванную, чувствуя, как вода обжигает продрогшую кожу. Серёжа тут же усаживается на колени рядом с ванной, и Мишина голова бессильно опускается на его сложенные на бортике руки. Серёжа вытаскивает одну ладонь из-под кудрявой макушки и гладит тёплыми пальцами его лицо в попытке успокоить нервное подергивание ресниц и губ. — Постарайся расслабиться, — шепчет ему на ухо Серёжа, перебирая мокрые волосы, прочесывая слипшиеся пряди, и Миша подчиняется, закрывая глаза, тыкается мокрым носом в центр Серёжиной ладони, как маленький котёнок, ощущает, как горячая вода приятно успокаивает судорожно ноющие от холода мышцы. Мишу окутывает лёгкая дремота, и он засыпает прямо на Серёжиных руках, вымотанный долгой истерикой и отключившийся в тот самый момент, когда головная боль уменьшилась до приемлемых масштабов. В ванне застывший горячий воздух, сама вода тоже ощущается как почти кипяток, и Бестужев в полудреме улавливает, как по его вискам ползут капли пота. Он не до конца спит, скорее просто находится в этакой сонной прострации, потерявшись во всем происходящем и своих мыслях. — Миша, Миша… — тёплый шепот на ухо и невесомые поцелуи на щеке. — М-м-м, что? — у Бестужева полное ощущение, что он пролежал так всего несколько минут. — Вода остыла, — Серёжа скользит кончиком носа по его скуле, и Миша не сдерживает слабой улыбки. — Давай в душ, и будем вылезать, да? — Хорошо, — Рюмин наконец-то находит в себе силы открыть глаза. — Сколько я проспал? — Сорок минут. — Сорок минут? — странно, он думал, что прошло от силы минут десять, а ведь Серёжа всё это время от него даже не отходил. Безграничная любовь играет в Мише новыми красками. — Я бы дал тебе ещё поспать, но вода и правда уже прохладная, — у Серёжи в голосе сокрушительная нежность, и Бестужев поднимает голову с его ладони, перекладывая её на плечо, оставляя мимолетный робкий поцелуй на щеке. — Давай, выйдешь из ванны, и попьем чаю с твоими любимыми вишневыми слойками, — хмыкает Муравьёв ему в волосы. — Где ты их взял? — совсем уж счастливая улыбка занимает законное место на Мишином лице. — Купил по дороге. — И шоколадные круассаны? — по-детски интересуется Миша, играясь с веревками от капюшона толстовки Муравьёва. — И шоколадные круассаны, — со смешком подтверждает Серёжа и встает, попутно оглаживая Мишину спину и целуя его в висок. — Позови, если что, ладно? — Тогда может останешься? — игриво уточняет Миша, прищуриваясь. Серёжа лишь весело фыркает, закатывая глаза и прикрывая за собой дверь. Миша вытаскивает затычку из слива и включает душ, настраивая воду тёплой, но не слишком горячей. Стоит, наслаждаясь, минут пятнадцать, и чувствует себя несравненно лучше, хотя отдохнул даже меньше часа – сказывались то ли присутствие Серёжи, то ли горячая вода, то ли всё вместе. Бестужев выползает из ванной, переодетый в серое худи, заботливо оставленное Серёжей на стиральной машинке, отчего Миша едва не пропищал – сам факт того, что Муравьёв знал, что это его любимое худи, ибо оно самое мягкое и тёплое, не мог не заставить умилиться – Миша ведь никогда ему этого не говорил, то ли сам заметил, то ли просто почувствовал. В любом случае, Бестужев был уверен, что это была не случайность. Комната встречает его приятной прохладой, но Серёжа тут же закрывает и окно, и шторы, пока Миша уже топает к кровати, неспособный вообще делать что-либо, кроме как лежать. Он садится под мягкое одеяло (уже другое, и в свежем пододеяльнике, потому что Серёжа наверняка поменял его, пока он был в душе), и его сразу же обнимают родные руки, погружая в безмятежность одним касанием. Серёжа прижимает его спину к своей груди, устраивая подбородок на его плече, и Миша расслабленно откидывается на него, тут же получая гигантскую кружку чая с лимоном, буквально втиснутую ему в руки, и тарелку с его любимой выпечкой. Миша заканчивает с чаем и двумя слойками с круассаном за десять минут, потому что его организм срочно требовал еды, истратив всю энергию на стресс. Бестужев и рад бы поговорить про то, как он феерично провалился в истории, но Серёжа так крепко его обнимает и так уютно дышит в шею, что разговаривать не хочется совсем. Да и переживания сами уходят куда-то, отстраняемые тёплыми длинными пальцами, сминающими серую ткань. Миша отставляет кружку и тарелку на тумбочку, откидываясь обратно на Серёжино плечо, но потом хмурится и поворачивает голову. — А ты почему не ешь? — Не хочу, — он заглядывает Мише в глаза, улыбается нежно, и Бестужев всеми правдами и неправдами пытается удержать недовольный вид при взгляде на это великолепие. — Ну нет, так не пойдет, — Миша тянется к тарелке, а потом подносит кусок слойки к Серёжиным губам. Он знал – Серёжа вечно забывал есть, спеша куда-то и решая проблемы всех подряд, и Бестужеву это решительно не нравилось, потому что Муравьёв вечно ставил чужие вопросы и проблемы превыше своих собственных, метался к нему и Польке по первому зову, учился лучше всех на курсе, и отмазывался тем, что времени на банальное «поесть» у него не было. Миша не верил, но мирился с этим, стараясь накормить его при каждом удобном случае – только голодных обмороков где-нибудь за рулем или в университете не хватало. — Давай, один кусочек, ради меня. Серёжа со смешком прячет лицо в изгибе его шеи, уходя от руки Миши, усердно пытающегося запихнуть слоёное тесто ему в рот. — Ну Серёжа-а-а, — тянет Миша, через силу разворачиваясь в его руках – держал Муравьёв крепко. Миша садится напротив, смотрит умоляюще, протягивает ему кусочек. — Ну, эй, пожалуйста. Не заставляй меня опять расстраиваться. Это был нечестный ход, но зато весьма рабочий. Серёжа бы всё отдал, чтобы Миша всегда был счастлив, и Миша это чувствовал – и любил его за это ещё больше, если это вообще было возможно, потому что было ощущение, что он никогда и ни за что не полюбит никого сильнее. Серёжа был его собственным ангелом-хранителем, был дороже всех, обращался с Мишей так, будто он был самым ценным, что было в его жизни, и получал крепкую привязанность и абсолютную любовь в ответ. Муравьёв закатывает глаза, но послушно открывает рот, и Миша с радостным взвизгиванием сует ему кусок слойки, пачкая его губы в вишневом конфитюре, подбираясь совсем вплотную. Серёжа прожевывает, а потом пристально смотрит на Мишу внезапно потемневшими глазами. — Ты в шоколаде измазался. — Хм? — Миша проводит пальцами по своему лицу. — Где? — Вот здесь, — Серёжа пододвигается к нему ближе, проводя большим пальцем по губам, а потом наклоняется и медленно целует, слизывая шоколад с уголка губ. Миша ощущает знакомую, заполняющую всё тело эйфорию и чёртовых махаонов в животе, которые задевают своими широкими крыльями внутренности, заставляя задерживать дыхание. Бестужев плавится воском, и обхватывает вдруг ослабевшими руками Серёжину шею, запуская пальцы ему в волосы, растрепывая пушистые и чуть волнистые от дождя локоны. Все плохие мысли выветриваются из головы за пару секунд, вытесняемые нежными тёплыми губами. Миша несколько увлекается, потому что Муравьёв падает на подушки, подчинившись Мишиным рукам, толкнувшим его в грудь. Бестужев карабкается на него сверху, склоняясь к нему и целуя снова, не давая и слова вставить, потому что нуждается в этих ощущениях, приникает губами к алебастровой коже шеи, когда слышит хитрое: — Кое-кто слишком устал сегодня для подобных подвигов. Миша возмущенно поднимает голову, и уже собирается возразить, что для подобных подвигов он всегда готов, но вдруг понимает, что Серёжа прав и сил у него совершенно нет, поэтому укладывается ему на плечо, пряча лицо где-то на шее. Муравьёв обвивает его руками за талию и поворачивается на бок, опуская Мишу на подушки и притягивая его к себе. — Что было сегодня? — звучит тихо и осторожно, но неожиданно. Серёжа дает ему время, поглаживая его по спине и не торопя. — Ты же знаешь, что я вообще не эксперт по всему этому двадцатому веку, — со вздохом говорит Миша, прижимаясь ближе к Серёже, зная, что в его объятиях безопасно и спокойно. — Я честно всё зубрил, но я просто открыл вариант, и блять… Там всё, просто всё, по двадцатому веку. Все эти договоры ОСВ и административные реформы Хрущёва, и я осознал, что ничего этого не помню, так ещё и погода эта, твою мать, отвратительная, а с моей метеозависимостью вообще противопоказано в такие дни что-либо делать. В итоге, я просто поставил всё чисто по ассоциациям и написал какую-то ерунду во второй части, и едва не сдох прямо в той аудитории… Он делает глубокий вдох. — Ну вот, теперь я официально король лузеров, и ты меня бросишь, — сказано с поддельным смешком и скрывающейся за ним горечью. — Во-первых, я уверен, что твои ассоциации сработали, потому что ты готовился днями и ночами, и всё это не могло просто раствориться в один момент, — Серёжа говорит приглушенно и серьёзно, зарывшись носом в Мишины кудри. — А во-вторых, я люблю тебя за тебя, а не за твои оценки и результаты твоих экзаменов, и нет, я никогда тебя не брошу. Миша думает, что если бы у него остались слёзы, он бы сейчас ревел. Но плакать он уже не может чисто физически, так что он просто со всей силы, которая у него осталась, обнимает Серёжу, поглаживая широкие плечи и утыкаясь носом ему в грудь, бросая тихое, но значимое «люблю тебя тоже». Они лежат в молчании некоторое время, и Миша переосмысливает ситуацию, думая, что, в конце концов, экзамены – это не самое важное в жизни, и стреляться из-за них – идея крайне тупая. Ну сдал он её на низкий балл, ну что теперь, зато жив и здоров, а рядом с ним – взрослое и спокойное темноволосое счастье, которое точно не даст его в обиду и обязательно о нём позаботится, и которое он сам никогда и ни за что никому не отдаст. И если это не стоило всего этого мира, то что тогда могло стоить? — Тебе же лучше сейчас, да? — поцелуй в висок и пальцы, ласково пробегающие по позвоночнику. — Конечно, — поцелуй в шею в ответ и ладонь, скользнувшая на грудь, прослеживающая ровные удары сердца. — Ты же здесь.

***

Серёжа старательно отвлекает его все дни до объявления результатов. Он забирает его с собой в длинные поездки за город, буквально приезжая к нему и отсылая «жду тебя во дворе, возьми с собой что-то на ночевку», и Миша прыгает едва ли не до потолка, собирая рюкзак и скатываясь по лестнице, падая на переднее сидение. Они едут куда-нибудь в лес, находят симпатичную полянку недалеко от речки, и валяются в траве, прерываясь на поцелуи и купание, и Миша вечно проводит в воде слишком много времени, из-за чего у него потом синие губы и гусиная кожа, и Серёжа укутывает его в тёплое махровое полотенце, грея в объятиях, а потом, ближе к вечеру, когда становится совсем прохладно и они уже уезжают, заворачивает Мишу в плед, включает в машине печку и привозит его к себе, и Бестужев тихонько сопит, свернувшись калачиком под боком у Серёжи и щекоча мягкими кудрями его шею. В дождливые дни они вместе готовят что-нибудь, а потом смотрят сериалы, уютно расположившись на диване или в кровати, и Миша, подобно ручному котику, подставляется под поглаживания по волосам или щекам, а потом устраивает догонялки по всей квартире, но Серёжа всегда слишком быстро ловит Бестужева, и со смешками поддается рукам, увлекающим его в спальню, и игривым поцелуям. Миша потом ещё минут десять восстанавливает дыхание и расцеловывает почти в кровь расцарапанные плечи, извиняющееся обрабатывая их мазью, потому что сдерживать себя, когда Серёжа настолько близко и принадлежит только ему, Мише, безраздельно и каждой клеточкой кожи, не получается совсем никак. Муравьёв лишь отфыркивается от бесконечных извинений, целует Мишу в щеку, притягивая его к себе и проваливаясь в дрёму, разнеженный и с блаженной улыбкой на лице, которой Миша любуется с замиранием сердца, после тоже засыпая. Поля звонит Серёже, вереща в трубку о девяноста пяти баллах по информатике, и даже на другом конце провода слышно, как он прыгает на своей кровати, пока Муравьёв-старший краем глаза улавливает, как сникает Миша, отползая куда-то в угол широкого дивана, опуская голову. Стоит высказать все радостные поздравления и положить трубку – Бестужев и понять не успевает, когда Серёжа усаживает его к себе на колени, крепко обнимая, зацеловывая Мишины щеки, нос, виски, шею, нашептывая что-то ласковое и нежное на ухо, и Миша невольно расслабляется, утыкаясь в его плечо. С самого утра того дня, когда должны были прийти результаты, Миша нервничал так, что пульс оглушающе звучал где-то в горле. Он встал с первыми лучами солнца и тут же унесся к Серёже, потому что не представлял, как сможет пережить это в одной квартире с родителями. Сонный Серёжа, открывший дверь, придирчиво его рассмотрел, видимо, осознавая тот факт, что доспать свои законные часы ему не удастся, и за руку привлек к себе, целуя так жадно, будто они не виделись, по меньшей мере, лет пять. Нельзя не признать, что это сработало: Миша вдруг забыл вообще обо всем, шумно задышал через нос, только чтобы не отрываться, и сконцентрировался на тепле, разлившемся в низу живота. Когда он взял в руки чашку с кофе, пальцы задрожали настолько сильно, что кофе едва не выплеснулся. Муравьёв смерил его совсем уж обеспокоенным взглядом, накрыл его ладони своими, успокаивающе сжимая, и предложил проверить балл сейчас, чтобы не затягивать эту пытку, и состроил при этом такую умоляющую умилительную мордашку, что Миша согласился с нервным смешком. Сидел за навороченным Серёжиным ноутбуком, вводя свой пароль, спиной ощущая тепло Муравьёва, стоявшего позади кресла и упирающегося руками в стол рядом с Мишиными локтями. Серёжа регулярно оставлял поцелуи у него на макушке, замечая, что хрупкие пальцы Миши едва попадают по клавиатуре, осторожно поглаживал острые плечи в жесте немой поддержки. В конце концов, когда остался последний клик, подтверждающий паспортные данные, Бестужев не выдержал и вылетел из-за стола, провожаемый взволнованным взглядом Серёжи, закрыл лицо руками. — Мишель… — Давай ты посмотришь? — Миша сухо всхлипнул, посмотрел жалобно. — Пожалуйста, Серёж, посмотри сам. — Ну хорошо, — Муравьёв сдается сразу же, усаживается в кресло, и, всё ещё не прикасаясь к ноутбуку, поднимает глаза на Бестужева, и во взгляде у него столько нежности, что Мишины пальцы сводит судорогой. — Помни, что я люблю тебя. Миша расплывается в слабой дрожащей улыбке, наблюдая за отсветом экрана на Серёжином лице. Муравьёв напряженно вчитывается, бегая глазами по монитору, и на его лице медленно появляется выражение довольного кота, объевшегося сметаны. В итоге, он слегка отодвигает от себя ноутбук и поднимает голову на Мишу, укладывая локти на стол и опираясь щекой на руку, и рассматривает его так, словно он одна из тех потрясающих картин Айвазовского, которыми Серёжа так восторгался. — Что? — Я уже говорил тебе, что ты удивительный? — Серёжа улыбается мягко и даже немного восхищенно. — Что там? — голос у Миши дрожит, и он на грани истерики. Апостол расслабленно откидывается в кресле, опуская руки на подлокотники. — Девяносто восемь, Миш, — произносит Серёжа, улыбаясь так, что почти слепит. — Чего-о-о? — тянет Бестужев, в одно мгновение оказываясь около ноутбука, всматриваясь в экран. В графе «количество баллов» действительно красуется «девяносто восемь», и Миша на автомате проверяет все свои данные, потому что ну как такое возможно, наверняка же какая-нибудь ошибка. Но нет, все данные абсолютно точно его, а система, вроде бы, никогда не ошибалась. — Да быть не может. — Конечно, может, Миш, — Серёжа притягивает его к себе на коленки, оборачивая руки вокруг его талии. Бестужев, у которого в голове сплошная пустота, только и может, что послушно поддаться и уложить голову на его плечо. — Честно, я и не сомневался никогда. — Потому что так и знал? — слабо язвит, ощущая, как грызущее внутренности чувство отступает. — Потому что верил в тебя, — Серёжа пожимает плечами. — Считаю, что мы должны отпраздновать. — Выпьем шампанского… — … и не станем стреляться, пока ты не наденешь свой красивый костюм на выпускной и не поступишь в универ, — смеётся ему на ухо Серёжа. — Ну а после этого, я уж как-нибудь послежу за сохранностью твоей непутевой, но светлой головушки. — Хорошо, — смеётся Миша в ответ и жмется ближе. Если Серёжа пообещал последить, то он не видит ни одной причины ему не верить.