Вино и сигареты

Тим подошел сзади и аккуратно сгрёб в охапку ее темные, запутавшиеся и раскиданные по плечам волосы, собрав их на голове. В пучок. Опять. Яна не отреагировала, снова затянулась сигаретой, продолжая смотреть вдаль, но никак не на Тима. — Перестань снова делать из меня Гемму, — выдыхая сигаретный дым со слегка приоткрытым ртом, буквально едва разомкнув губы, говорит девушка. — Прости. Князев тут же отпускает волосы и стыдливо, словно нашкодивший мальчишка, убирает руки. Он отворачивается, сцепляя руки в замок и кладя на перила балкона, смотрит вдаль на только проснувшееся солнце, которое лениво грело землю светлыми, еще не насыщенно-желтыми, как будто молодыми, лучами. Да, здесь, на старом, как и вся квартирка, балконе с девятого этажа открывался прекрасный вид. Вдали виднелись поля, а внизу, немного поодаль от холма, на котором стоял дом, текла широкая река. Между домами спального района росли высокие тополи, кидающие свою огромную тень на старые девятиэтажки и спасающие днём жителей квартир от летнего зноя. — Не извиняйся, — как обычно холодно хриплым голосом отрезает девушка, но теперь Тим знал, что ее голос и мимика далеко не всегда соответствуют ее истинным чувствам. Отношение Яны к Тиму поменялось не так кардинально, как его к ней. Если бы Князев не был занят другими, якобы, более важными, чем Серебрянская, делами, он бы ещё пять лет назад заметил, что условная ледяная стена вокруг девушки на самом деле всего лишь тоненькая корочка, просто умело созданный холодный образ для отвода глаз от когда-то напуганной, лишенной детства девочки. Как и тогда, Яна знала всё и ответы на все вопросы. Как и тогда, Тим не знал ничего и мог только задавать эти глупые вопросы. Идеальное сочетание. И конечно, это первой поняла Яна, поэтому пять лет назад, когда на поле битвы они остались одни, именно она предложила поддерживать связь, чтобы окончательно не потерять рассудок. Сначала, Князев отнёсся к этой идеи весьма скептически, и очень неохотно отвечал на звонки девушки, как и предложения о встрече. Тогда ему хотелось поскорее забыть весь этот ад, забыть смерть двух своих неудавшихся, но важных ему девушек и лучшего друга. Было ощущение, будто в него стреляли и попали прямо в сердце, при чем не один раз, но он выжил и теперь продолжает жить с пулями в груди, которые доставляют дикую боль при каждом новом вдохе. Ему казалось, что он не заслуживает эти вдохи и они должны были принадлежать кому-то другому (Моржу, Гемме, Селест), но только не ему. Он надеялся, что сможет от этого абстрагироваться, и искал утешения в работе и других девушках. Но дела не приносили удовольствия, только выкачивали из парня последние жизненные силы, а девушки, даже если это были астры, а не безликие, не понимали той боли, которую он пережил и все еще носит в себе, хотя старательно делали вид, будто это не так и им решительно не плевать на какого-то друга из его прошлого. Про двух других девушек слушать часто не желали вообще, точнее избегали этой темы, стараясь убедить Тима, что они в любом случае не важны, ибо теперь у него есть "она". Забавно, каждая считала себя той самой особенной, которая залечит его раны, не понимая (или не желая понимать), что таких "она" у него сто. Вернее, сто и одна... Сто неважных и непонятных девчонок и одна понятная и важная Яна. Хотя считать, что она его, так же глупо, как думать, что лунаты перестали угнетать астров. Они не встречаются, но уже третий месяц живут вместе по его инициативе и Серебрянская, возможно, сама того не замечая, медленно, по одной, вытягивает ему пули из груди, давая сердцу возможность биться свободнее. Благодаря лунате дышать стало легче. Он бы с радостью вернулся в прошлое и отвесил сам себе подзатыльник, потому что Яна и вправду знает как лучше, а он и вправду нуждается в ней, и не соглашаться тогда на общение с ней было большой ошибкой. Теперь он это четко осознавал, как и осознавал, что вдвоём намного легче тащить это бремя прошлого, чем по одному. И с ней прошлое с каждым днем все меньше и меньше тянет его назад, отпуская. Яна чувствовала тоже самое, хотя и не признавала этого. Но парень знал, что будь это не так, она бы давно ушла, даже не прощаясь. — Нашёл бы себе жену, что ли, — Яна не говорит с упреком, ощущение, будто это вообще мысли вслух. Тим медленно повернул к ней голову, с некой тоской попытался заглянуть в карие глаза, но девушка не собиралась на него смотреть. Ещё бы. Смотреть на то, как солнце выглядывает из-за горизонта намного приятнее, чем смотреть на лунастра. — Не хочу. — Плохо, — в ход пошла вторая сигарета. — Даже Волков себе нашёл. И не абы кого, а красавицу модель Макси. Она так за ним бегала и всё-таки добилась своего. Наверняка, идеальная жена. Князев молчит ровно минуту, отворачиваясь и щурясь (и как Яне удаётся этого не делать?) смотря на звезду-которая-не-за-астров. — Ты лучше Макси, — коротко кидает он, и, наверное, любая другая ожидала бы, после этого предложение начать встречаться или просто сочла бы за очень романтичную и милую фразу. Но луната знала его слишком хорошо, чтобы так думать. — Ясен хрен, — Яна хмыкает и затягивается сигаретой. — Это был сарказм, гений. — "Гений", это тоже сарказм? — Конечно. И хоть бы улыбнулась, но нет. Серебрянская молча и нагло, будто она здесь одна или он ее слуга, курила на незастекленном балконе верхнего этажа. Тиму бы обижаться на ее тонкие оскорбления, но он только каждый раз отворачивается пряча улыбку, ибо оба прекрасно понимают, что это лучше неуместной лести. Лунастр смотрит в ее светло-карие глаза и его подсознание вытягивает откуда-то из глубин воспоминаний большие глаза Геммы, словно два драгоценных камня, и фиалковые океаны Селест, в которых с легкостью можно было утонуть. Глаза Яны больше напоминали Мертвое море — из-за количества соли, собирающейся там капельками воды (это точно не слезы, нет) и время от времени вытекающими оттуда буйными водопадами — утонуть в них было нереально. А еще девушка просто не пускала никого в глубину зеркала души. Да и жесткий, холодный взгляд этих глаз, излучающий огромную моральную силу и стойкость, не привлекал людей на долгое рассматривание светлых вкраплений. — Подай мне мои солнечные очки, — говорит Яна, махнув рукой на небольшую тумбочки за Тимом, указывая на них. Князев послушно передаёт девушке ее вещь, уже не обращая внимания на немного грубую форму просьбы. Девушка подцепляет модный аксессуар за дужку и небрежным движением одной руки надевает их, конечно же, так и не выпустив сигарету. И никаких тебе "спасибо" и "пожалуйста". Про себя Тим хмыкнул. Ну да, в лексикон Яны эти слова не входят, ведь в языке сарказма и прямоты они просто не нужны. "Бестолковая мишура", — говорит всегда девушка и характеризует людей, которые слишком зачастили с этими словами глупыми лжецами и лицемерами, делающими вид, что им не плевать на других и всю эту вежливость. В принципе, лунастр с ней согласен, ибо сам давно привык жить в Янином мире, в мире суровой правды. Парень оглядывает украдкой девушку и про себя отмечает, что выглядит она, словно только сошла с обложки журнала, при чем винтажного или просто в стиле ретро. Девушка была в одной белой длинной рубашке на пуговицах с коротким рукавом (явно мужская), которая служила ей в роли легкого халата. Под не застёгнутой сорочкой можно было без труда рассмотреть красивую, немного округлую фигуру, оголенный живот, талию, чёрные однотонные трусики и немаленькую грудь с крупными темными ореолами вокруг неидеально круглых сосков-вишенок, которые приметно и заманчиво просвечивались сквозь лёгкую хлопковую ткань; девушка не пыталась и не собиралась как-то прикрываться. Ноги луната поставила на край белого пластикового стула на котором сидела, так что о цвете ее трусов Тим, стоящий сбоку от нее, мог судить только по линии ткани на боку. Складывалось впечатление, будто Яна только проснулась и вышла практически в чем было, абсолютно никого не стесняясь и не скрываясь. Впрочем, так и было. Небрежность в ее образе лишь добавляла девушка шарма, делая ещё более чарующей. Невольно засмотревшись на свою соседку, на Тима внезапно накатывает странное задурманивающее чувство, дикое и необузданное желание поддаться своим внутренним порывам, ни о чем не думая, и не вкладывая в это смысл. И он так и делает, зная, что здесь, в этой квартире это поощряется и даже приветствуется. Князев наклоняется к шее Яны, немного трется об нее носом, а затем целует, нежно и аккуратно, еле касаясь губами белой кожи. Луната не шевельнулась, наоборот, замирает, и, кажется, даже забывает о сигарете, так и не донеся ее ко рту, остановив руку на полпути. Тиму не видно, как девушка закрывает глаза, но он чувствует побежавшие по коже мурашки. Да, хотя Серебрянская и не скажет, что ей приятно и нравится это до безумия, ее тело говорит само за себя, поэтому Тим смело продолжает. Немного отрываясь, он, словно вампир, впивается зубами в то же место, где секунду назад были его губы, и кусает девушку — не больно, но ощутимо. Яна всегда была правдива в своих чувствах, а потому не стала сдерживать стон. Скрывать чувства она мастак, но отрицать их для нее уже грех. Тим кусает и посасывает шею, оставляя красное пятнышко. Гематомы на телах друг друга у них появляются очень часто и, как будто, случайно. Просто шла на кухню за водой и там руки Князева сами собой начали вжимать в стену, а губы вырисовывать новый маленький космос на белых, словно чистый холст, шее и ключицах. Просто лежал в ванной, набранной до краев, а Серебрянская, абсолютно (не) зная, что он там, и зайдя туда, решила, что легкое удушение и укусы на плечах ему не навредят. Князев не хочет отстраняться, но понимает, что полюбоваться своим творение все-таки нужно; перестает окрашивать шею Яны в красно-фиолетовый и смотрит на яркую отметку. Хмурится, потому что чего-то не хватает и художник внутри недовольно топает ногами, словно ребенок. Ах, ну конечно! Озаренный внезапной догадкой, он быстро наклоняется к шее девушки и кусает место вокруг пятнышка так, чтобы оставить отпечатки зубов. Яна кривится от неприятного ощущения, но не отстраняется, а парень нежно проводит языком по всей работе, будто покрывая ее лаком, делая последний мазок. Отстраняется снова и на этот раз довольно улыбается: след от укуса служит некой рамкой для его выдумки, в стиле абстракции. — Нравится? — Серебрянская даже голову наклоняет в бок, чтобы тот мог лучше все разглядеть. — Очень, — любуясь, говорит Тим. — Все-таки, я тогда был прав: мои губы и твоя шея лучшее сочетание, говорю тебе, как человек с чувством прекрасного. Яна вспоминает, как пару недель назад застала парня, что-то старательно выводящего карандашем, за мольбертом. Тогда он, в который раз, старался отвлечься от гнетущих мыслей о прошлом и, в который раз, ничего не получалось. Снова и снова выводил он линию, отходил подальше взглянуть и снова, плотно стискиваю губы, усердно стирал все ластиком. Тогда девушка только закончила гадать очередному, тревожному и желающему знать свое будущее, клиенту и, успев переодеться в домашний халат, хотела лишь отдыха. Пройдя вглубь комнаты служившей залом и одновременно спальней, легла на диван, развернувшись полубоком в сторону парня. Тот отреагирывал на нее не сразу, увлеченно смотря на мольберт, но затем Яна замечает, как Тим украдкой посматривает на нее, снова переводя взгляд на холст. — Ты меня рисуешь? — поинтересовалась девушка, заигрывающе, словно кошка с мышкой, улыбаясь. — Да, и советую для полноты картины снять халат, — парень не отрывает взгляда от рисунка, буднично предлагая Яне раздеться практически догола. Серебрянская испытывающе смотрит на него какое-то время, но видя, что парень будто игнорирует ее, медленно снимает халат, оставаясь в одних ярко-розовых кружевных трусах. Тим наконец переводит взгляд на девушку и без стеснения рассматривает ее целиком, радуюсь какой лакомый кусочек ему удасться запечатлить. — А знаешь, мне кажется твоей чудесной шейке чего-то не хватает, — он заговорщически улыбается и оба понимают, что картина лишь аперетив перед сочным главным блюдом. — Моих поцелуев, например. В тот вечер работа не была закончена, но Князев клялся, что ему нужно лишь немного больше времени и он неприменно ее дорисует. Яна тихо хмыкает, выныривая из воспоминаний, и едва улыбается краешком губ, а потом, наконец-то, подносит заждавшуюся и почти догоревшую сигарету. — Дай докурю, — просит лунастр, тут же протягивая свою руку в ожидании, а сам вспомнил как он изумлялся раньше, когда видел курящего Матрикса. Тогда он был уверен, что никогда не будет делать ничего подобного, ведь настоящие спортсмены таким не занимаются. Конечно. Беда в том, что он давно уже никакой не спортсмен, и, к сожалению, подобный вред для здоровья уже давно меньшее из его проблем. Яна полностью игнорирует его (причем, иногда кажется, что по жизни), и, в очередной раз выдыхая дым, отводит руку с сигаретой в сторону, всем своим видом демонстрируя, мол, хочешь — возьми. Тогда Тим наклоняется сам и делает первую затяжку с ее рук; выдыхает, отворачиваясь от девушки. Через какое-то время сигарета, вслед за первой, летит в стеклянную пепельницу на белом пластмассовом столике рядом. Механичными движениями, абсолютно не задумываясь, Серебрянская достает из пачки еще одну сигарету, зажимает ее между тонких бледно-розовых губ и уже было подносит к ней зажигалку, когда Князев перехватывает ее руку на полпути. Яна поворачивает к нему голову и слегка приподнимает брови, будто требуя объяснения такой наглости. — Давай хватит на утро, — он смело заглядывает в ее глаза, уже привыкший видеть в них лишь безразличное спокойствие. Яна смотрит на него ровно минуту, не открываясь и все так же с приподнятой бровью — ждет, когда Князев уберет руки и даст ей нормально покурить с утра. Но на Тима, уже выучившего ее повадки вдоль и поперек, это не действует — так же, как и луната, он остается на своем, не отводя взгляд и сам не убирая руку от ее. — Яна, — парень продолжает уже более настойчиво, полностью игнорирую нарастающее недовольство в глазах девушки. — Правда, давай остановимся на этом, ты только встала, а уже две выкурила. — Отпусти, — Серебрянская не сводит с него глаз, полностью игнорирую зря разпинавшегося парня, как и ровным счетом странное чувство где-то в груди, при упоминании им ее имени. — Послушай... — начал было парень, но девушка его перебивает. — Нет, это ты послушай, — лицо ее было убийственно спокойным, но Князев знал: будь она драконом, уже испепелила бы его. Хотя нет, будь она драконом, извергала бы лед, а не пламя. — Я понимаю, что у тебя синдром главного героя и хорошего мальчика, которому нужно всех спасти, но давай ты оставишь свои детские травмы при себе. Не указывай, что мне делать. Она отвернула лицо, но через мгновенье снова развернулась к нему, поддавшись немного вперед и подняв очки, пристально заглянула парню в глаза (а может и прямо в душу), смотря изподлобья. — Да и кто бы говорил, — тише, даже немного зловеще, добавила она. — Ты сам, Тимофей Князев, уже давно мало походишь на благородного принца из сказок. Они смотрят друг на друга около минуты, словно играя в гляделки, испытывая друг друга, кто первый отведет взгляд, проиграв. Тим отворачивается первый (как и всегда), и, опираясь предплечьями об перила балкона, смотрит вдаль на реку. Он задумывается о том, что на самом деле никогда и не был принцем из сказок, а всегда был драконом — огромным и неуклюжим, предпочитающий замкам далекое небо с тяжелыми закатными облаками. Тот самый дракон, который погубил прекрасную серебловолосую принцессу, не спасши ее от приносящей славу, но жестокой участи. Да что принцессу — он даже лучшего друга не смог спасти, явно подходящего на роль принца больше самого Князева. Хотя за это еще неизвестно, кто винит себя больше — он или прекрасная дама, сидящая сейчас справо от него. На ум приходит еще одна жертва, как будто бы, его юношеских амбиций. Ведь Гемме он тоже никак не смог помочь... Лунастр едва зематно качает головой из стороны в сторону и горько усмехается своим мыслям. Да, Серебрянская права: никакой он не герой и все меньше напоминает себя из прошлого. Тим не замечает, как любимый привкус апельсинового сока во рту, меняется на более терпкий и виноградный. Он мог бы пить нечто покрепче, коньяк или виски, например, а может вообще водку, однако с ним дама, а пить в одиночестве и не предлагать ей всё-таки неприлично. Хотя сама дама была бы не против какого-то дорогого крепкого коньяка, но только в особые, более тяжёлые будни. В обычное время, когда особых проблем не было, а только прошлое бессмысленно тянуло назад и ныло воспоминаниями где-то в районе истерзанного юношеского сердца (а может это просто печень от количества алкоголя), вино вполне себе подходило. Яна заметила его задумчивость и, дав возможность ненадолго уйти в себя, спустя несколько минут закинула одну ногу на другую, тем самым создавая шум, вернувший сознание парня к реальности. Парень, бегло поморгав пару секунду, словно проснувшись от глубокого сна, повернулся к ней, снова осмотрев девушку. Луната так и не взяла еще одну сигарету, но Тим знал, что к его уговорам это не имеет ни малейшего отношения. Просто она сама, по какой-то причине, решила, что больше пока не хочет. — Я хочу есть, — Яна, словно недовольная кошка, подымается со стула и слегка потягивается, тем самым намекая, мол, разговоров и воспоминаний о прошлом на сегодня хватит. — Тогда я могу предложить тебе на завтрак хрустящие вафли по рецепту моей бабушки, — пропуская девушку впере, говорит Тим, а затем, не без улыбки добавляет. — А потом могу показать тебе почти законченную картину. Тебе нужно будет лишь слегка помочь в этом. Серебрянская кидает на него безразличный взгляд, но тут же слегка улыбается, проходя внутрь квартиры. — Давай начнем с завтрака.