young and beautiful

      Геральт нервничал. Он не мог не нервничать, нет, черт возьми, не мог. Он ощущал себя скверно ровно с того момента, как Лютик оставил его.       Да, ведь так намного легче. Подменить понятие. Это не Геральт его прогнал. Это он его оставил.       Бедного глупого ведьмака оставили. Не поняли. Не пожалели.       Геральт качает головой.       Глупый. Какой же он, нахрен, глупый.       У них не было своей кровати. Та самая кровать, которая бы хранила в себе все их грязные секреты. Кровать, которая бы использовалась по назначению. На которой Геральт бы раздевал Лютика и ощущал, насколько это прекрасно.       Определенно точно, у них не могло быть кровати.       Но где бы Геральт не останавливался, он ощущал, что каждая простынь хранила в себе запах Лютика. Что каждая подушка знала изгибы на лице Лютика. Хранила в себе его слезы от всех этих бесчисленных оргазмов.       Все говорило с ним вздохами Лютика. Любая кровать, любое постельное белье или даже сеновал.       Геральт истосковался.       Итак…       расскажи мне об эмоциях. Эти человеческие эмоции, на которых строятся целые истории. Ты ведь знаешь их, так? Определенно знаешь, ведь ты пишешь баллады. Пишешь из всех этих глупостей такие красивые вещи.       Из-под твоих пальцев выходят самые настоящие шедевры.       Нет, я не спрашиваю тебя о том, почему твои пальцы каждый раз искали мою руку. Рука, которая знает только вес меча и запах крови.       Нет.       Объясни мне меня, Лютик.       Почему я это сделал?       Геральт не знает. Он запутался. Ему скверно, ему тошно.       мне паршиво, Лютик.       Это та причина, по которой он оказался здесь. Лютик где-то остановился на какое-то время. Геральт был уверен, что это должен быть большой город или место у океана или моря. Что-то так похожее на него.       Яркое, громкое, великое, то, что любят многие.       Но он выбирает эту небольшую, но милую деревню.       Он выбирает свою изнанку.       Это то, что жило в Лютике.       Геральт это знает.       ведь он столько раз раздевал его перед собой.       Проблема не в одежде. Нет, конечно он имеет в виду не одежду.       Он столько раз обнажал его перед собой, что уже просто не имеет права ошибиться. Он знает нежность его тела, но еще лучше он знает упрямость его нрава и мягкость углов его дерзости. Он знает жар, встречающий ладонь Геральта меж его ног, но так же знает пыл его любви.       Он выбрал для себя деревню.       Это спокойное и милое место.       Геральт думает о том, как встретит его Лютик, пока птицы щебечут над его головой. Ударит его? Может заплачет? (нет, пожалуйста, что угодно, но не плач; боже, пусть он никогда не заплачет — я все еще помню вкус его слез. этот вкус похож на утрату, на самую ужасную мою ошибку). Может, он выскажется ему о его скверном характере? Даже не посмотрит на него?       Что он сделает?       Геральт не знает, и это незнание его душит.       Он все еще помнит его так четко, что может представить его рядом.       Его голубые глаза. Голубой — цвет неба, конечно. Моря. Океана. Такого цвета свобода. Наверное. (Геральт забыл о свободе как только узнал Лютика). Такого цвета кожа трупов. Синяков. Цвет горя. Цвет тоски. Цвет разочарования.       Лютик так многогранен.       Я знаю, черт, я всегда знал, что ты, твой разум и даже твое тело — слишком хрупкий инструмент для моих рук. Ты мог бы исполнять прекрасную мелодию, но под моими руками ты не исполнил ничего.       Я только расстроил тебя.       нашел ли ты мастера, который смог бы вернуть тебя в строй?       Эта мысль кусает Геральта. Топчется по его коже иглами.       нет-нет-нет-нет.       не будь для других.       они не поймут.       не полюбят.       не выучат.       Я ужасен, я знаю, я просто отвратителен, но я готов исправиться. Я научусь.       мне тоскливо.       К тому моменту, когда он находит его домик, солнце уже начинает садиться. Небо окрашивается в красный. Цвет любви и страсти. Цвет СПИДа, цвет войны. Понимаете, дело не в цвете. И вовсе не в том, что он означает.       Дело в том, как вы на это смотрите.       И что чувствуете, очевидно.       Геральт оставляет Плотву и сначала долго ходит вокруг, оглядывая его. На наличие деталей, которые смогут ему рассказать о Лютике. В печали он или в радости. В здравии или в болезни. Но ничего.       Это самый обычный милый домик.       Только кусты роз бросаются Геральту в глаза. Они пышные, красивые и яркие. Их так много, что сначала ты видишь розы и только потом — домик. Их запах доходит до Геральта даже с такого расстояния.       Терпкий запах, покоящийся у Лютика на запястьях. Или в ключичной ямке.       Розы так сильно напоминают ему о Лютике. Вот этот цветок. Эти красивые яркие бархатные листья. Такие приятные на ощупь. Вот этот цвет — насыщенный и яркий. И этот пленительный запах.       Розы — один из самых популярных цветов среди дам, очевидно. Тривиальный и заезженный, но все еще любимый.       Вот это цветок, а вот стебель — полный шипов. Не смей срывать, не смей думать, что можешь владеть ими.       Лютик так же волнителен и нежен, как эти листья, и бывает чертовски своенравным, если в самом деле допустить мысль, что ты можешь им обладать.       Какова будет его реакция?       Какова сила удара?       Он должен будет его ударить. Однозначно. Это будет правильно. Выпустить шипы, оставить порез. Что угодно.       Геральт готов это принять для себя в любом случае.       Прежде чем он в самом деле собирается с мыслями и силами. Прежде чем он решается, дверь тихо скрипит. Он испуганно поднимает взгляд. На самом деле он даже не боится увидеть Лютика. Он стерпит его шипы так же, как и стерпел раньше.       Он боится там увидеть кого-то, кто занял его место. Кого-то вместо него.       Милая девушка? Обворожительный мужчина?       Кто-то, кто целует его в запястье? Кто-то, кто заставляет его смеяться?       Я напуган. Мне страшно.       я не хочу понимать, что я проиграл.       я не хочу отпускать тебя.       мне страшно.       я без тебя не хочу. не могу.       не выдержу.       Но все его страхи, и эти переживания, и неуверенность — оно все забывается, когда видит его глаза. Эти голубые глаза.       Да, конечно, цвет воды летних пляжей и цвет тоски. Да. Конечно. Можно много чего сказать по этому поводу, но прежде всего…       это цвет Лютика.       Его собственный. Это его след, его роспись, его фирменный звук.       Лютик смотрит на Геральта во все глаза, чертовски пораженный. Он прикрывает рот рукой, будто бы Геральт мертв. Если моя смерть в самом деле способна тебя поразить.       на самом деле я удивлен, что я все еще могу тебя чем-то удивить.       что для этого мне достаточно быть.       Что ты видишь сейчас? Какой я в твоих глазах? Я стал хуже? Осунулся в плечах? Похудел? Что ты увидел первым?       и куда ударишь меня в отместку.       Геральт знает, что достоин любой реакции. Даже если Лютик закроет эту дверь и не откроет ее больше никогда. Разговор не только о буквальной двери, нет, для Геральта такая дверь не преграда. В конце концов, ее можно выбить.       Он думает о другом.       он напуган другим.       Какая угодно реакция. Что угодно. Как угодно.       Я уверен, ты выберешь самый справедливый вариант.       На нем легкая сорочка и, может, такая же легкая усталость. На нем как всегда волнующая сердце Геральта чувственность. И Лютик… этот его Лютик, который имел полное право избить Геральта, сделать что угодно…       Лютик первым делом бросает все и просто бежит вперед.       Можно ударить в солнечное сплетение. Это выбило бы из Геральта весь воздух.       Но. Но есть еще кое-что, что выбивает из него буквально весь воздух, и ему даже кажется, что он умер.       Лютик бросается к нему, в его руки, обнимает за шею. Геральт не может дышать, даже думать. Он ожидал чего угодно, он даже представлял, что Лютик засунет ему нож в грудную клетку. Сделает с его сердцем то, что с сердцем Лютика когда-то сделал сам Геральт.       Раскромсает на части.       Но вместо этого он бросается в его руки. В его. К нему.       Геральт обнимает его на рефлексе. Он может не дышать, не думать, его сердце может не биться, а мозг просто отключит в нем, нахрен, все, но кое-что в нем будет всегда. Если Лютик бросается к нему — он обнимает его в ответ. Не имеет права не обнять в ответ.       И он ощущает слепую, странную радость, наполняющую его легкие вместо кислорода. И он прижимает его к себе плотно-плотно, он буквально отрывает его ноги от земли, и Лютик виснет на нем, пища в его шею.       — Геральт, Геральт! Боже! — он отрывается от его шеи, и его ноги все еще висят в воздухе, и поэтому он становится немного его выше, и это так волнительно. — Я скучал по тебе, Боже! — и он снова обнимает его. Крепко-накрепко, он буквально его душит и болтает ногами в воздухе так, что ударяет пару раз носками своих сапог Геральта по ногам.       Геральт этого не чувствует.       Он прижимает его к себе сильнее, потому что это единственное верное, что он может сделать. Он буквально кружит его, и Лютик смеется. Его пальцы зарываются в белые волосы, цвета тоски, и он прижимается щекой к его макушке.       Так, будто все было в порядке.       скажи мне, что все в порядке.       скажи мне, что в порядке ты.       покажи, что в порядке я.       — Эй, мистер Волк, ты стал еще выше, клянусь!       Геральт опускает его на землю, и его пальцы все еще в его волосах. Гладит его так, будто он заслужил эту ласку. Ветер целует их лица, обнимает их, жмет к друг дружке теснее.       Так же, как ранее этот ветер подталкивал Геральта к краю горы, сейчас он толкает его в эти заученные объятья. Объятия, которые он знал когда-то.       Лютик шепчет, касаясь его скул:       — Эй, Мистер Волк…       И он просит:       — Ты же не злишься больше? Скажи, что не злишься.       Сердце Геральта, все-таки, разбивается окончательно. Будто бы кто-то сломал веточку. Будто бы, на самом деле, не произошло ничего страшного.       Оно и не произошло.       Мертвые не умирают, живые не оживают, сломанное не ломается.       Мир медленно умирает и теряет свою значимость. Ничего в мире не было так ценно, как Лютик в его руках. Как ладони Геральта на его спине. Так что, в сущности, нет, ничего страшного. Это можно пережить. Можно смириться с разбитым сердцем. Даже с тем, что у тебя нет сердца.       Но у Геральта есть.       Есть сердце, которое любит.       Сердце, которое болит.       Сердце, которое очаровательно в своей хрупкости.       Сердце, дарящее любовь.       Вот оно, его сердце — трогает его лицо. Дышит смесью вина и клубники в его губы. Вот его сердце. Оно просит:       — Скажи, что не злишься. Скажи, что ты думал обо мне.       В сущности, слова не имеют смысла. Что это? Просто некие звуки, которые, так уж вышло, способны заставить тебя скулить от боли. Ничего не значащие колебания воздуха, которые, как повелось, способны разрушить твою жизнь.       Слова — самое сильное оружие из ничего. Война на деревянных мечах. Пожар в глубинах океана.       Геральт не умеет пользоваться словами.       Он пытался и этим разрушил, нахрен, все. Все, что Лютик строил для них двадцать лет. Эти годы, которые Геральт просто смял и выкинул ему в лицо. Отдал, сказав, что гарантийный срок еще вроде как в силе, я не уверен, но так уж вышло…       Я просто хотел сказать тебе:       «послушай, мне паршиво».       Но вместо этого случайно разбил тебе сердце.       Что говорить?       Как сказать правильно?       Как не навредить?       Геральт боится сам себя, его руки дрожат, а взгляд бегает.       Лютик просит:       — Нет, пожалуйста, смотри на меня.       Он смотрит. Не может не смотреть. Не слушаться.       я хочу быть послушным для тебя.       я не хочу напугать тебя.       Глаза Лютика — это ведь простая вещь. Биология. Глаза есть у всех. Так в чем проблема? Как так выходит, что его глаза стали для него его болью, его ужасом, его страстью?       Он просто смотрит ему в глаза, но ему кажется, что кто-то вдохнул в него жизнь. Ты смотришь ему в глаза, и ты падаешь в пропасть. И ты закрываешь глаза, даешь страху смениться на восторг.       когда я смотрю тебе в глаза — я будто умираю и оживаю за секунду. я чувствую себя новым.       — Да, я понимаю, ты не любишь говорить. Я не насилую.       потому что насилует геральта.       Он и есть оружие. Он и есть. Он и есть боль.       Нежеланный зверь, никому не нужный и нигде не признанный. Его грубые черты лица, его низкий голос и мешковатый силуэт. Карикатурный, он нагоняет ужас и страх.       — Ты устал с дороги, да? Хочешь вина? Я налью тебе, закусишь хлебом. Постелю тебе под чистым небом, расскажу тебе о созвездиях… Ты хочешь?       Геральт не хочет.       нет, милый, нет, я не хочу.       Это не простое хочу. Это больное желание, животная тяга.       Я хочу сожрать тебя. Хочу разорвать тебя на части. У меня к тебе так много желаний, что даже мне стыдно о них думать. Я так много с тобой хочу. Я хочу тебя по-разному. Хочу по-животному дико. Хочу быть самым нежным, хочу быть самым жестоким.       хочу стать для тебя абсолютом.       ты дашь мне?       позволишь мне после этого всего?       я просто не умел этим пользоваться. слова.       но я знаю кое-что.       знаю, как пользоваться своими руками. знаю кое-что о твоем теле. знаю те движения, что заставят тебя дрожать. я могу сделать своими руками и губами так, что ты почувствуешь себя самым желанным и любимым.       не произнеся ни звука, я вознесу тебя до небес.       и потом ты никуда не денешься.       Лютик берет его за руку. Он улыбается ему и игриво подмигивает. Сорочка развевается на его силуэте. Делает его еще более тонким. Еще более хрупким.       Лютик шепчет, ступая вперед, и поступь его шага различима для Геральта среди сотен других:       — Я думал, ты все еще злишься. Думал, что не придешь… Я скучал по тебе, мистер Волк. Какое ты хочешь вино?       Любое. Не имеет смысла. Я буду пить даже болотную трясину из твоих рук.       Вино белое. Бриллиантовые капельки на его губах, которые хочется слизать. Геральт молчит. Нет тех слов, чтобы не напугать Лютика. Нет тех историй, которые смогли бы поведать Лютику о том диком желании в Геральте.       Нет ничего, чем Геральт смог бы вымолить прощение.       но есть я. есть мои руки. мои губы.       я согрею тебя. заставлю забыть даже собственное имя.       дай мне извиниться так, как я умею.       как я представлял. я выучил каждое свое движение.       Мои руки и твое тело. Дай этому случиться, и ты все поймешь.       Дай мне слизать вино с твоих губ.       я хочу тебя       любить       вслух.       Лютик расстилает покрывало под деревом и плюхается на него, хлопая по месту рядом. Ноги Геральта подкашиваются только от понимания, что он может сесть рядом так, будто бы ничего не было.       Его милый Лютик       его глупый лютик       поверил в ту непогоду.       Геральт садится рядом. Вино сухое, немного кислит. Его вкус — вкус слез Лютика, которые Геральт хотел сцеловать еще до того, как они бы коснулись его щек.       твои щеки не для слез.       они для моих поцелуев.       — Я написал так много баллад по этому поводу!       Лютик сияет, и Геральт смотрит на него, не моргая, склонив голову к плечу. Смотрит на него, как на картину, как на шедевр, как на искусство.       Он касается этого покрывала, и его будоражит мысль о том, что оно может стать свидетелем всего произошедшего. Спрятать в себе тепло его тела, его пот и слезы.       я покажу тебе, что слезы могут быть сладкими.       я покажу тебе слезы от наслаждения.       я не скажу ни слова. я не умею, я только все ломаю.       но ты… ох, но ты, ты и так весь переломлен. мне нужно собрать тебя. только, пожалуйста, иди сюда.       в мои руки.       я соберу тебя.       Произведение искусства. Даже это покрывало — шедевр. Картина за небывалую сумму. Картина: «ткань, где встретились нежность и смерть. ткань, сохранившая запах твоего прощения. ткань, где цвет твоего тела — ледовито-белый».       Это будет чистым искусством, Лютик.       но не таким, как ты.        ведь ты бесценен, ты безграничен и так и ни кем и не понят.       — Столько баллад, Геральт! Ты бы их слышал, некоторые… они великолепны! Мне столько за них заплатили! Но я совсем ничего не слышал про твои подвиги… Это так выматывало, что я думал придумать отсебятину. Но подумал, что ты можешь разозлиться, а я уж точно не хотел злить тебя сильнее.       Хлеб белый, свежий и мягкий. Внутри тянется солоноватый сыр.       Геральт не думает о вкусе хлеба. Он думает о вкусе эмоций Лютика.       Каким окажется его прощение? Понимание? Облегчение?       Чем пахнет его счастье?       Вином, сливами, рожью и звездной пылью?       Какой запах скрывает пульс на твоих запястьях?       Какой ты?       Дай мне тебя почувствовать.       я хочу тебя. это желание разрывает меня.       — Я так много думал о тебе, что иногда мне казалось, что ты в самом деле рядом. Знаешь, иногда я засыпал, думая о тебе, и, когда просыпался, я думал: «стойте-ка, но где же Геральт»?». А потом приходил в себя: «да, он, должно быть, чертовски зол. Надеюсь, он в порядке». Ты не знаешь, что со мной делало незнание, в порядке ли ты, мистер Волк… никаких слухов, тишина… Сколько длилось? — Лютик трет глаза и делает два больших глотка вина. Пьет, чтобы прийти в себя. Чтобы успокоиться. Так сколько прошло? Я не знаю, милый, я не знаю. Я запутался. Я заждался. Прошло достаточно, чтобы кто-то успел родиться, а кто-то — умереть. Разве же этого мало? У Геральта болит голова от происходящего, от всех этих мыслей и чувств, что наваливаются на него. Его голова кружится от обилия цвета и запахов. Откуда ему было знать, что мир настолько яркий? Ведь без Лютика все стало серым и безразличным.       Лютик медленно тянется своей рукой к руке Геральта, и они оба замирают испуганно. Какой он, следующий момент? Что случится? Что произойдет?       Они касаются кожи друг друга.       и будто бы что-то взрывается. происходит неизбежное, катастрофа.       Но нет, все спокойно. Они просто переплетают пальцы.       все хорошо, ребята, кажется, я все еще нужен ему.       Лютик облегченно выдыхает и шепчет:       — Ты не знаешь, черт, не знаешь, как я ждал этого мгновения. Чтобы взять тебя за руку. Ты не знаешь. Не знаешь, как я тебя звал…       Не знаю, нет, не знаю, и это моя ошибка. Это то, за что не прощают, за что не просят понимания. Я его и не хочу. Я хочу знать, что ты в порядке, что ты успокоился, что мы…       мы все еще можем       быть друг для друга       больше, чем просто кто-то.       — Я хотел отдать тебе все, что ты пожелаешь, лишь бы… лишь бы увидеть тебя снова.       Мне не нужно.       Геральт выдыхает. Его плечи напряжены, его рука все еще дрожит, и Лютик видит это. Он не обращает внимания. Геральт смотрит ему в глаза, и эти глаза заменяют ему не то что весь мир, они заменяют Геральту самого себя.       Так прекрасен, что Геральт даже боится.       Дай мне себя. Дай мне только себя.       Доверься мне заново, дай мне вспомнить тебя. Я не умею говорить, это выходит ужасно, ведь нет тех слов, чтобы смогли описать мои чувства, но…       прошу       дай мне себя.       Я хочу тебя.       Я не отрекусь, нет, больше никогда. Не будет экспериментов и тупых попыток. Не будет ничего. Ты и я. Дай мне доказать тебе, что я чего-то стою, стою хотя бы твоего присутствия рядом, твоей улыбки или взгляда.       Геральт слышит, как дышит Лютик. Его пульс, его улыбка, его запах.       я молю тебя, дай мне зализать все эти раны.       Геральт слышит, как собственное сердце бьется о горло.       Блять, нет, лишь бы не сказать это вслух. Только не вслух…       Лютик не поймет.       Не это больное желание, нет, точно не его.       — Ты не злишься, милый? Скажи, разве я не тот, о котором ты мечтал?       Геральт вздрагивает. Прячет взгляд, смущается. Чувствует себя неловко, потому что говорить все еще не выходит. Это так страшно и он кажется себе таким глупым.       Даже когда он только говорит:       — Да, ты тот.       Он чувствует себя глупо.       Я глупый, черт возьми, я не хочу снова выглядеть перед тобой глупым.       Но Лютик улыбается. Ласково и нежно, так, как не улыбался уже несколько лет. Будто бы вспомнил что-то, что забыл. Нечто очень важное для него. Для них. Вкус его улыбки — земляника, свежее молоко и щепотка разбитого сердца.       Лютик шмыгает носом и прячет взгляд. Его губ касается улыбка — нерешительно. Лютик выглядит так, будто не уверен даже в собственном имени.       может и вправду не уверен.       Как его зовут на самом деле? Ведь для Геральт он Лютик. Его Лютик.       Лютик со спутанными волосами. Лютик в одном сапоге. Лютик весь перепачканный в пыли и уставший с дороги. Лютик валяющийся на смятых простынях.       Лютик с разбитым сердцем.       Но это все равно его Лютик.       Лютик с тотальным неумением скрывать свои чувства и поверхностным юмором. Его Лютик.       Ты же мой?       Скажи.       — Знаешь, я думал, что нет, мне нет смысла пытаться… Я видел, как ты смотришь на нее. И так смотрят на людей, которым хотят отдать свое сердце на растерзание.       я бы никому не отдал тебя на растерзание.       А потом голос Лютика срывается, он жмурится, как от боли, и делает два больших глотка. Затем — еще два. Геральт молча следует его примеру. Они пьют молча. Делают вид, якобы им нечего обсудить. Будто бы Геральту не стоило бы опровергнуть все эти его глупые мысли в его голове. Будто бы он в самом деле имел право просто молчать. Молчать, пока его сердце безбожно напивается.       Но ведь в этом нет необходимости.       Понимаете, ни в чем нет необходимости, когда ты выпиваешь слишком много вина, чрезмерную дозу вина, а потом находишь себя внезапно сидящим на чужих коленях.       В отличие от касания к руке, на его колени Лютик садится куда с меньшей робостью. Возможно, это все алкогольное опьянение.       Уже давно стемнело. А они все еще сидят под чистым небом на покрывале, и смотрят друг другу в глаза. Молча напиваются и снова — молчат. Так, будто бы это в самом деле решение проблемы.       Лютик дергано улыбается, у него это выходит со скрипом.       — Сколько это длится?       Я не знаю, дорогой, ничего не знаю.       — Я, наверное, все-таки сошел с ума… Ты еще более молчаливый. Наверное, я тебя выдумал… Но мне не грустно, нет, я так соскучился по тебе, что рад даже больной фантазии, — Лютик касается его волос, убирая их с лица. — Но ты такой же красивый, как я тебя и помню. Знаешь… даже если и сошел с ума, оно того стоило.       И он смеется — заливисто и звонко. Так, как мог смеяться только его Лютик.       А потом плачет. Так, как умеет плакать только он. Как искусство, как шедевр. Это не просто воля эмоций, это — перфоманс.       И Геральт сцеловывает эти слезы еще до того, как они успевают скатиться по щекам. Лютик снова неловко смеется, пытается утереть глаза, а потом берет лицо Геральта в свои руки. Он касается его так нежно, что Геральту даже не по себе.       я не заслужил этой нежности, но я хочу ее больше всего на свете.       я хочу тебя больше жизни.       Лютик целует его в лоб и просит его:       — Скажи, что не злишься.       Геральт тяжело вдыхает и утыкается лбом в его плечо. Он вдыхает его запах, и это будоражит его, заставляет голову кружиться. Прохладный ветер заползает под рубашку, но Геральт не чувствует. Нет мира, есть ты и твои руки.       это так тревожно       и так это прекрасно.       Геральт шепчет в его кожу, будто хочет оставить на ней отпечаток:       — Я и не злился.       я просто был идиотом.       придурком, который посмел думать, что имел право с тобой вообще разговаривать.       Лютик снова смеется — но в этот раз почти жалостливо, так, будто прячет в этом смехе скулеж. Он обнимает его за шею, и я не могу дышать, черт возьми, не могу, когда ты делаешь так, и целует в макушку. Все такое ненужное и глупое, только Лютик в его руках — прекрасный.       — Это просто курам на смех, — говорит Лютик, а Геральт его почти не слушает. Он так близко с его кожей, что это заставляет его сердце колотиться по ребрам. Он взволнован только от этого, и ему кажется, что он готов потерять сознание. Его кожа. Простая биология, нечто такое простое… она сводит меня с ума. — Я повидал весь мир, добился всего, чего хотел… я даже урвал свой кусочек счастья, но… почувствовал себя в порядке только сейчас.       так бывает.       чтобы научиться ценить, надо пережить шторм.       чтобы научиться любить по-настоящему сначала нужно что-то потерять.       узнать цену.       почувствовать недостачу.       я узнал, что это — мгновение без тебя.       я узнал это и теперь это преследует меня в кошмарах.       ты пел, что ты слаб, но я…       что ж, тогда я — просто мертв.       Геральт спрашивает, хотя внутри его трясет, хоть не уверен в каждом своем сраном слове. Хоть он и чувствует себя идиотом, он все-таки говорит:       — Так ты… ты не обижался? Ты не хочешь меня ударить?       Лютик застывает. Тяжело выдыхает. Его ритм сердца спокоен и дыхание тоже. Он весь спокоен, пока сидит на его коленях. Пока от него пахнет белым вином. Пока он остается собой. Его Лютиком. Его прекрасный Лютик, который знал радость, знал счастье, знал любовь. И так же он знал боль, отчаяние, предательство и гнев.       Демонический коктейль его чувств бьет по нервам Геральта, не по Лютику.       — Не будь глупым, милый.       — Не могу… — шепчет он. — Я становлюсь идиотом рядом с тобой, ведь ты — безупречен.       — Ну и не надо. Ты вполне милый и такой.       Геральт прячет лицо в его шее.       Он смущен, как мальчишка, и влюблен, как последний наивный кретин. Он знает, что не заслужил, он знает, что проявляет неслыханную наглость просто сидя тут, рядом с ним. В самом деле — позволяя трогать его, касаться, даже думать о нем. Геральт проявляет неслыханную дерзость, и ему все еще ничего за это не сделали.       Кто-нибудь заметит это. Кто-нибудь обвинит Геральта в этом.       А Геральт сможет только развести руками и сказать       ох       я просто хочу, чтобы он знал.       Чтобы ты знал, что ты — прекрасен.       — Ты споешь мне что-нибудь? — вместо того, что он на самом деле должен сказать, он говорит это.       Он должен сказать чертовски много. Объяснить себя, но он решает оставить это для своих рук. Для самой великой дерзости, будто бы кто-то в самом деле позволит ему коснуться его таким образом.       Но Геральту никогда никто ничего не позволял. Он сам себе на уме, он — ломает стены, рушит правила, он ничего не слышит и никто не слышит его.       Ему не нужно позволение.       он ужасен, и он собирается воспользоваться этим ужасом по полной программе.       — Ох, разве ты не заметил? — Лютик отдаляет его лицо от себя и смотрит в глаза. Его руки обжигают. Спасают. Заставляют прийти в себя, хотя Геральт просто собирался умирать.       Он так скучал, черт возьми, он так сильно скучал.       — Заметил что?       Лютик по-лисьи щурится и шепчет:       — Розы.       Ох, розы.       Розы.       Блять.       Геральт только медленно кивает и он не уверен, что в самом деле способен загладить свою вину. Не за это. Какой Бог простит ему то, что он украл у музы всех времен и народов его инструмент?       Кого теперь второстепенным (для Геральта все, что не Лютик — второстепенные) бардам перепевать? Кем вдохновляться, чьи тексты и мелодии брать за основу?       Куда теперь вообще собирается идти искусство без него, без Лютика?       и что сделают со мной за то, что я посмел совершить?       — А твои баллады? Эти баллады, которые ты написал про свои чувства, — голос Геральта тихий. Он боится спугнуть. Кого? Я не знаю, но я и так напуган до смерти.       — Да. Мои баллады. Уже год прошел с последней.       И тут Геральт пугается по-настоящему.       В самом деле, сколько прошло? Проблема, блять, даже и не в этом. Проблема не в том, сколько прошло на самом деле. Вопрос даже не в том, сколько лет Геральт собирал себя и остатки своих сил, чтобы быть готовым принять удар от Лютика (он поступил хуже, он целился в сердце).       Проблема в том, что у Лютика нет так много времени. У него нет времени, чтобы просто сидеть и ждать, пока Геральт выработает действительно красивую тактику извинений. Пока вспомнит географию тела Лютика. Пока убедится, что его руки в самом деле смогут вымолить у него прощение. Прощение, которое Лютику на хрен не упало. Он не простит, потому что не держал обиды.       у него не было этого времени, но он сидел и ждал.       Он даже успел вырастить розы.       то есть умереть.       Геральт испуганно смотрит в пространство перед собой и медленно сходит с ума.       Я вырастил розы, честное слово.       Это нечестная игра, Лютик, черт возьми, ты должен был взять реванш, но что в итоге?       Это похоже на какой-то извращенный танец. Или бой. Геральт не знает, но он прекрасно понимает, что не знает ни одного сраного движения. Чем бы они тут ни занимались, Геральт не знает ни движений, ни даже слов.       Будто бы Лютик играет свою важную, свою прекрасную, недооцененную роль, и все у него выходит отлично. Будто бы Лютик в самом деле в курсе дела, а Геральт просто позволяет судьбе толкать его к пропасти.       Будто бы Лютик в самом деле держит все под контролем, иначе почему он ждал?       Зачем ты начал выращивать эти сраные розы, черт возьми, Лютик, это же смешно.       и у них нет времени.       у нас нет времени, лютик, черт возьми.       — Да, у нас нет времени.       Геральт опускает взгляд вниз. Надо научиться думать тише. Так тихо, чтобы хотя бы не говорить это вслух.       — Через пять лет я уже не смогу ходить на долгие расстояния. Но все хорошо, милый. Ведь я не собираюсь никуда идти.       Геральт хочет разбить самому себе лицо. Он хочет разорвать себе грудную клетку, достать оттуда сердце, засунуть свои же ребра себе в легкие. Сделать что-то, чтобы у него в самом деле была причина вести себя как калека. Чтобы у него было действительно красивое оправдание за свои поступки.       нет, никакое прощение мне уже не поможет.       даже от богини.       — Я решил, что просто… буду ждать тебя. Останусь тут и буду ждать. Если так будет суждено, то даже буду ждать тебя на другой стороне. Но я обязательно дождусь. Я просто решил это одним утром и подумал, что не так уж это и сложно.       Потом Лютик горько вздыхает:       — У меня вот тут…       Лютик зарывается пальцами в свои волосы, и я так хочу, чтобы это была моя рука, черт возьми, Лютик, ты сводишь меня с ума.       я хочу тебя коснуться.       у нас нет времени. в самом деле, нет, поэтому я не хочу тратить то, что я забрал насильно на пустую болтовню. не умею говорить, я умею заставлять чувствовать.       я заставлю тебя чувствовать таким же, каким ты был тогда, двадцать лет назад: когда ты, еще совсем глупый, юный и нежный, сидел на моих коленях, болтал ногами и говорил всякие глупости.       ты называл сольпугу «чупакабра».       я говорил, что чупакабра здесь только ты.       и ты смеялся.       я заставлю тебя это вспомнить, и тебе снова будет казаться, что весь мир у твоих ног.       что у нас еще якобы есть время всего мира.       что мы еще можем позволить себе обманывать друг друга.       Лютик говорит:       — Да-да, вроде тут. Видишь?! Это седые волосы! Святая Мелитэле, я еще не настолько стар…       Геральт даже не может углядеть на нем морщин. В самом деле. Перед ним все еще лицо того молодого парня. Наивного и глупого. Слишком молодого, чтобы любить Геральта по-настоящему.       Беззаботный и веселый, у него еще было право врать им, что у них было все. И он никогда не умрет.       — И вот только подумать… Я ведь уже не юн и прекрасен, а ты… все еще сидишь тут? Рядом со мной?       Геральт только и думает с ужасом:       но ты все еще юн и прекрасен.       Ведь глаза Лютика все еще широко раскрыты, как у девственницы, он немного глупо улыбается и у него еще все эти тупые юношеские замашки и проблемы с чужим личным пространством.       ладно-ладно, хорошо. когда ты рядом у меня нет личного пространства, потому что ты можешь разобрать меня на части и я не буду против.       — Честно говоря, я польщен… Ох, а Йеннифер? Все такая же красивая? И совсем без морщин?       У тебя тоже нет никаких морщин, дубины ты кусок.       Ты все еще прекрасен. Все еще очарователен. Все такой же юный и глупый.       все еще мой лютик с порванной коленкой на штанах.       Геральт зовет его:       — Лютик?..       Он смотрит ему в глаза.       — Да?       Вибрация воздуха — все, что отличает тебя от человека говорящего с самим собой, когда ты о чем-то думаешь.       в случае Геральта уже все давно перемешалось.       я буду любить тебя даже когда твоя красота померкнет. когда твоя молодость и красота уйдет.       Лютик говорит:       — Мне почти пятьдесят, Геральт, ради Бога.       У них нет этого сраного времени. Абсолютно точно нет. Нет времени на все эти ухаживания, они ведь и так уже затянулись. Лютик уже взрослый мальчик. Пусть в глазах Геральта он все еще тот двадцатилетний парнишка.       Он всматривается, пытается увидеть взрослого мужчину, но перед ним сидит ребенок. Он глупо улыбается и его глаза светятся счастьем и желанием к путешествиям.       Он хочет увидеть мир, но больше он желает, чтобы мир заметил его.       Его маленькая звездочка сцены сидит у него на коленях вся такая же прекрасная и сияющая, как и в двадцать. Ничего не изменилось.       И только когда он видит, как ветер треплет волосы Лютика, он опоминается. И касается его спины своей ладонью.       почему какому-то сраному ветру можно тебя трогать, а мне — нет?       это нечестно, блять, нечестно.       Лютик невинно улыбается, так, будто он все еще юн и еще не знает, как прекрасны могут быть ладони Геральта на его теле. Он закусывает губу, когда Геральт его обнимает, так, как это и было в двадцать лет — когда Лютик только представлял, как хорошо может быть с ним, с Геральтом, как с мужчиной.       Он все такой же.       — Я буду здесь.       Лютик пораженно выдыхает.       — Но ведь это не твой образ жизни, — он быстро моргает и растеряно оглядывается. — Ты любишь путешествовать… и монстры… и ты любишь чародеек.       я буду здесь.       буду рядом       у нас нет времени, но я собираюсь снова отобрать у богини право врать самим себе, что у нас оно еще есть.       — Не мой, — соглашается Геральт, потому что, ну, а что еще ему было делать?.. — Но ты… ты…       И слова кончаются. Нет тех слов, чтобы в самом деле рассказать все, что чувствует Геральт. Все, что он испытывает по поводу Лютика. Что чувствует каждый раз, когда Лютик садится к нему на колени и обнимает за шею.       Поэтому он целует его.       И его губы — представьте себе — они все еще на вкус как эль, как вишня, как сахарная пудра. Все такие же, как почти тридцать лет назад.       Юное создание сцены на его коленях.       Геральт в этом уверен. Ведь совсем ничего не изменилось.       И Геральт позволяет себе все более настырные касания. Эти касания наглые и дерзкие, как будто Геральт сам — молодой и страстный. Но нет, он просто вспоминает, как это было тогда.       Волнительно и трепетно — все, как сейчас.       Когда они только представляли, как это будет, когда реальность оказалась более волнующей, чем фантазии. Все это так похоже на то, что происходит сейчас.       Руки Геральта, способные вымолить прощение и наверстать упущенное.       Король катастрофы на его коленях все такой же неспокойный и суматошный. Хотя его сердце бьется так медленно, что Геральт едва его слышит.       Геральт обещает ему:       — У нас будет все время вселенной. Я обещаю.       Лютик улыбается и прикрывает глаза. Он кажется все таким же невинным и по-забавному суматошным. Он выдыхает и говорит:       — Да, милый, да, я знаю. Теперь мы будем в порядке.       теперь они будут в порядке.       а сейчас, пожалуйста…       дай мне извиниться по-настоящему.       Его кожа все такая же подтянутая, а бедра — упругие. Стоны такие же стыдливые, движения неловкие от того, будто он не знает, что делать.       Геральт дышит запахом черешни у его ключиц пока его руки вымаливают прощения. И Лютик отпускает ему все грехи. Распростертый под ним, позволяющий и пропускающий, он прощает и отпускает ему каждую его погрешность.       география его тела.       траектория его движений.       карта их страсти.       линия жизни на ладонях       бесконечная       пульсирует у сердца.       Ему давно пора идти дальше.       но он будет здесь.