Пирофобия

Огонь. Опаляющий кожу жар тяжёлыми толчками бьёт в грудь. Пульсирует. Жжёт. Языки пламени свиваются в тугие кольца, сплетаются в жуткие цепи, опоясывают. Его ноги скованы, на горле сжимается пылающая удавка. Нечем дышать. Глаза слезятся, он плачет, но слёзы испаряются, едва успев проскользить до изгиба скулы и от них на коже остаётся соль. Она нагревается, и кожа под ней уже воспалённая и алая, как само пламя. Он пытается закрыть лицо рукой, но по рукаву уже тонкой струйкой течёт огонь. Он сбрасывает пиджак, срывает с себя рубашку, закрывая ею потрескавшиеся губы. Бесконечно длинный коридор объят огнём. Он делает шаг, крохотный, словно шаг ребёнка. Огненные цепи шипят, будто змеи, и клубятся, клубятся до боли в глазах. Пламя всё ослепительнее, оно уже не красное, даже не оранжевое, его желтизна, словно нож в масло, вонзается в белки глаз. Он почти ослеп, но в раскалённой белизне самой сердцевины пламени он различает силуэт, словно соткавшийся из дыма, хотя дыма в этом кипящем аду нет. Только чёрная фигура, вскинувшая руки, как дирижёр. И пламя пляшет, повинуясь их взмахам, послушно отступает, давая дорогу, но он не может шагнуть. Не огненные цепи, а его собственный страх парализует ноги. Он падает, почти теряя сознание. Вспышкой молнии проносится в мозгу мысль: «Чёртова Фиби». За окном сероватая предрассветная дымка, предвещающая туман. Циферблат часов не горит — села проклятая батарейка. Чёртова Фиби. Она так и не позвонила тогда, а он так и не послушал ту кассету. И сейчас, лёжа в липком поту, он в сотый раз хвалит себя за это. Почти полгода спустя ему всё ещё снятся кошмары. Объятый огнём дом. Пылающий пиджак. Страшная фигура. Он долго стоит под прохладными струями воды, наслаждаясь тем, как тело забывает сонный жар, как остывает кожа, а сердце замедляет бег. Ровный свет электрической лампы успокаивает, главное, не смотреть на нить накаливания, не думать о том, что она пылает почти как пламя в его кошмарах. Это всего лишь сон. Кошмары снятся ему уже много лет, но чаще всего он не помнит о них наутро. Только колотящееся сердце и общее состояние нервного напряжения говорят после пробуждения, что ему снова снились дурные сны. Да ещё скомканные простыни. В последнее время они бывают скомканы только по этому поводу. Рёв пламени оглушает. Дезориентирует. В этом грохоте слышны сходящие с рельсов поезда, скатывающиеся в пропасть камни, взрывающиеся звёзды. В нём клёкот хищных птиц, огненные крылья которых простираются над головой. Он зажимает ладонями уши, почему-то именно от звука страшнее всего. Пламя за спиной, но звук повсюду. В него, как в дверной проём он влетает на каждом повороте. Куда бы он ни бежал, звук уже поджидает там. Десятки дверей захлопываются за спиной, отрезая огненные сполохи, но рёв не становится тише. Он нарастает, кипит, беснуется, рвёт барабанные перепонки. Толкает в спину и бьёт в лицо, наотмашь, резко, больно, горячо. В какофонии страшного гула он слышит поступь. И чёрная фигура всё ближе и ближе. Руки простёрты во всеобъемлющем жесте, сквозь колышущийся раскалённый воздух проступают знакомые черты лица. Сесил Лайвли. Имя, которое он никак не может забыть. Повелитель огня, у чьих ног пламя сворачивается клубком, как послушный пёс. Чёрная рука опускается на собачью голову, треплет огненные уши. Из горящей пасти высовывается язык. Сесил ухмыляется, склонив голову набок, и рассеянно почёсывет адского зверя. Ещё миг, и с его губ сорвётся презрительное «ату», но сквозь жуткий рёв огня прорывается тоненькая трель, чуждая этому вулканическому гулу. Малдер вырывается из преисподней сна, наполняясь благодарностью к будильнику. Зелёные циферки успокаивающе мерцают в темноте комнаты. За окном серая ласковая тьма и благодатная тишина. Город просыпается, но пока ещё сонно молчит, только шуршит потихоньку мётлами дворников. Малдер привычно тянет руку к телефонной трубке, даже набирает первые несколько цифр. Сколько раз он вот так звонил ей, разбуженный очередным кошмаром? Сколько раз будил, не желая справляться в одиночку? Она никогда не упрекала его за это. Он знает, что может позвонить в любое время суток, и она выслушает. Этого знания сегодня достаточно, чтобы справиться самому. Он идёт в душ, подставляет заледеневшее тело горячим струям. Полчаса спустя, допивая вторую кружку кофе, он почти не помнит своего сна. И имя Сесила Лайвли свернулось где-то глубоко-глубоко. Дремлет до следующего раза. На этот раз чёрная фигура появляется первой. И только после, словно круги на воде, от неё начинают расходиться проклятые волны огня. Круг в круге, пылающий, горячий, прозрачно-алый. Плавятся стены, взрываются окна, оплывают пластиковые наличники. Сесил Лайвли постарел, набрал несколько фунтов, потяжелел. Но это всё ещё его лицо, а у его ног всё ещё кошмарные огненные псы. С их раскрытых пастей капает слюна, прожигая дыры в ламинате. Сполохи огня беснуются в чёрных глазах псов и их хозяина. Огонь марширует по потолку, неумолимо, грозно, чётко печатая шаг. Или это сердце так стучит в груди? Страх подкрадывается исподтишка, не так, как раньше. Он не раздирает на части мозг, нет, он хитрее. Проникает под кожу, шепчет на ухо, щекочет пятки. Пламя движется медленно и неотвратимо. Адские псы тяжело дышат. Огненные мышцы напряжены под огненной же шкурой. Они ждут команды, едва уловимого движения руки. Всё горячее вокруг, будто стоишь под палящими лучами солнца где-нибудь в Калифорнии. Эта мысль успокаивает, словно напоминание о том, что тепло и даже жар не всегда означают приближение смерти. Иногда горячее тело — признак счастья. Малдер заставляет себя смотреть и видеть не опасность, а красоту. Огненные сполохи пляшут перед глазами, переплетаются друг с другом, как в сладострастных объятиях. Сесил склоняет голову набок, смотрит искоса и с явным удивлением. Малдер осознаёт себя, своё тело, горячие ладони и губы. Страх щекочет нервы, но у него нет привычной силы. Марширующее по потолку пламя всё слабее, слабее, слабее. Оно собирается в маленькие шарики света, больше похожие на звёздочки на потолке в спальне Саманты. Глаза адских псов гаснут, словно кто-то дёрнул рубильник. Сесил пожимает плечами. — Ты одолел свой страх. Поздравляю, лапуля. Малдер открывает глаза. Рассветный луч пробивается сквозь занавески. В этом столбе света лениво кружатся пылинки, иногда вспыхивая, словно крохотные искры. Прядь рыжих волос щекочет лицо, а живот вспотел, потому что к нему прижата обнажённая женская спина. От этого соседства горячо, но ещё жарче от воспоминаний о прошедшей ночи. Огонь поднимается откуда-то из глубины, но в нём нет ничего пугающего. Только обещание блаженства.