its 4am and i still miss you

Они прогуливались по парку, пробуя мороженое из нового недавно открывшегося возле их школы ларька. Мороженое казалось отвратительным: со вкусом кислого разочарования и словно бы соленой крови, пролившейся от порезанного языка. Или может Тодороки так запомнил. Во всяком случае, когда Мидория озвучил те слова, так оно и казалось. — Урарака мне призналась. Тодороки замер с недонесенным мороженым до рта. Сладкий десерт уже начинал подтаивать от солнца, и пока парень слишком удивлено смотрел на своего заговорившего друга, понемногу начинал скатываться на его пальцы. — Призналась в чем? Мидория немного смущенно потупил взгляд в землю, а на его щеках появился яркий румянец. Внутри Тодороки все неприятно сжалось. — Ну знаешь… В любви. — Мидория поднял взгляд смотря на руку Тодороки со стекающим по ней шариком со вкусом зеленого чая, но взгляд смотрел словно насквозь. Он резко вздрогнул, когда собственную руку обожгло прохладой, от так же начавшего таять мороженого. Изуку мягко улыбнулся, поднимая взгляд на Тодороки и забирая у него полностью растаявшее мороженое. Он обернулся, ища куда его выкинуть. Найдя рядом урну, парень направился к ней, по пути думая о том, чтобы достать влажные салфетки из портфеля, чтобы протереть их перепачканные в сладости руки. — Что ты ей ответил, Мидория-кун? — Раздалось в спину зеленоволосому парню. Мидория замер на месте, услышав вопрос позади. Он пожал плечами, не поворачиваясь и не позволяя Тодороки увидеть свое лицо. — Предложил встречаться. Растаявшие рожки мороженого упали в урну.

***

Тодороки остановился, прекращая записывать и наблюдая за сосредоточенным лицом Мидории. Солнце сегодня палило действительно сильно, заставляя обливаться потом и постоянно обтирать оголенные участки тела. Поэтому придя домой к Тодороки, они с Мидорией включили вентилятор и уселись прямо напротив него. Было так жарко, что им обоим было плевать на то, заболеют ли они. Завитки волос Мидории весело трепал ветерок, пробегающий по комнате. Он падал прямо на его лицо, освежая и играясь с прядями. Тодороки наблюдал за ними и никак не мог отвести взгляда. Так сильно хотелось самому коснуться этих зеленый волос. Откинуть их с лица друга и легонько провести большим пальцем по скулам, проверяя, действительно ли они такие мягкие, какими кажутся. Внутри снова что-то болезненно заныло. Находиться рядом с Мидорией, зная, что он не принадлежит тебе, — было сложно, но в какой-то мере терпимо. Находиться рядом с Мидорией и знать, что его сердце занято кем-то, — оказалось настолько губительно сложно, словно кто-то насыпал мелкой стеклянной крошки прямо в легкие, наблюдая, как скоро желание дышать заставит ее двигаться, царапая до крови внутренности и раздирая органы в клочья. Так медленно, но невыносимо больно. Знать, что кто-то другой может сделать то, о чем Тодороки лишь мечтает. Что кто-то так легко может коснуться его щеки, проводя по ней пальцем и не выдумывая себе причин и оправданий. Что кто-то может прото назвать его своим, что кто-то так же смотрит на него такими же влюбленными глазами. Хуже становилось лишь от мысли, что Мидория в ответ наверняка смотрит не менее влюблено. Знать, что кто-то может так же обвить своей рукой его талию, но это будет значить в десятки раз больше, чем если бы это сделал Тодороки. Потому что, чтобы не сделал Шото, этого никогда не будет достаточно, это никогда не будет откликаться в сердце Изуку, так как откликается в его. Это никогда не будет значить для него так много, как значит для Тодороки. — Урарака предлагала завтра сходить всем вместе в кафе. Поесть мороженого и прогуляться. Что думаешь, Тодороки? Шото отмер только после того, как услышал свое имя, понимая, что Изуку смотрел на него все это время, ожидая ответа. Прогулка с Мидорией и Ураракой вместе казалась очень плохой идей. Но он итак избегал встреч с Очако после того, как они начали встречаться с Изуку. Он ни разу не встречался с компанией друзей, если в ней одновременно были Урарака и Изуку, с тех пор как эти двое начали встречаться. Шото затапливала губительная ревность и злость. Одна мысль о том, что эти двое могли заниматься тем же, чем занимались они с Мидорией, обсуждать то, что обсуждали они вместе, что все эти вещи Мидория мог делать с Ураракой, словно дело было не в Шото, заставляла его испытывать слишком сильную ярость и боль одновременно. Казалось, что его сердце пылает, собираясь сжечь все вокруг себя, и при этом оно словно истекало алой густой кровью от грубо нанесенной раны. Если бы Тодороки увидел их вместе, он боялся, что кровь из сердца начнет хлестать фонтаном от затапливающей боли. Если он продолжит в том же духе, то рано или поздно кто-то из них заподозрит неладное. — Да, почему нет. — Тодороки кивнул отворачиваясь обратно к своей тетради и пытаясь сосредоточиться на решении, но это удавалось не слишком хорошо. Мысли путались, а на коже чувствовался внимательный взгляд Мидории. — Все в порядке, Тодороки? — Шото вздрогнул, слыша в голосе Изуку слишком мягкие нотки. И действительно, взгляд Мидории был пропитан со стороны казавшимся чем-то нежным, но у Тодороки скорее это создавало ощущение того, словно на тебя смотрят как на больного. — В последнее время ты ведешь себя странно. Я никак не могу понять, что у тебя в голове. — Я в порядке. — Тодороки кивнул, словно сам нуждаясь в еще одном подтверждении своим словам. — Просто последний месяц был довольно сложным. Ты и сам знаешь, эти экзамены и прочее. Мидория кивнул, то ли действительно поверив, то ли делая вид. Во всяком случае Шото облегченно вздохнул, понимая, что когда от него отвели взгляд, дышать стало легче. Они на какое-то время вернулись к своим записям в тетради, но словно каждый находясь внутри своих мыслей и что-то обдумывая. Тодороки слишком сильно хотел спросить некоторые вещи у Мидории. Он понимал, что ответ и знание этих вещей причинит ему еще большую боль, но знать ответы казалось таким необходимым. Тодороки просто должен был знать, даже если от этого будет лишь больнее. Он ощущал себя ребенком, что намерено причиняет себе боль, любопытствуя, насколько сильно может порезать эта бритва, и как сильно нужно провести лезвием по руке, чтобы полилась кровь, но не задеть слишком глубоко. — А что насчет тебя? Как ваши отношения с Ураракой? — Когда вопрос все же слетает с его губ, Шото чувствует, как ком подпрыгивает к его горлу, а сердце заходится в таком бешеном ритме, что вдыхать становится сложно. Мидория задумался, смотря в свою тетрадь и перекатывая на пальцах огрызок карандаша. Изуку отказывался брать новый до тех пор, пока старый совсем не источится, он вообще с трудом привыкал к замене старых вещей на новые, даже если эти новые были абсолютно идентичны. — Не уверен. Иида все продолжает говорить о том, что мы замечательная пара, и как он рад за нас. Подруги Урараки тоже так говорят. Мидория замолчал, а между его бровей появилась складка. Он напоминал Тодороки человека, который очень старательно пытался что-то вспомнить, но никак не мог. — Есть ведь какое-то но? Иначе, ты не говорил бы об этом таким тоном. — Когда мы остаемся наедине это ощущается очень… странно. — Мидория вздохнул. Тодороки смотрел с непониманием, проблема заключалась лишь в том, что Изуку сам себя не понимал. — Мы общаемся так же как раньше. Это совсем не отличается от того, что было раньше. Словно мы так и остались друзьями. — Но вы же делаете то, что делают все парочки? Ну знаешь… поцелуи? — Узел внутри завязывался все сильнее. Тодороки уже сотню раз успел пожалеть, что задал этот чертов вопрос и продолжал развивать тему. Он не хотел знать целуются ли эти двое, и он совершенно точно не желал знать подробностей этих поцелуев. — Да. Но это очень неловко. Я думал, что поцелуи с человеком, которого ты любишь, это что-то восхитительное. И не то чтобы я не думал, что это не бывает неловко, но со временем же это должно уйти? — А ты любишь ее? Мидория вздрогнул, его взгляд словно рассеялся, прекращая быть таким мечтательным. Он слишком трезво смотрел на Тодороки с непониманием в глазах. Словно Шото спросил что-то настолько очевидное, как вращение земли по оси солнца. — Конечно. Если бы я не любил ее, то зачем бы вообще встречался с ней, ведь так? — Так, наверное. Тодороки отвел взгляд, закусывая щеку изнутри, сдерживая срывающееся с губ «из жалости», «из желания не терять друга», «разве ты не поступил бы так же, если бы я признался тебе первым?», «раньше ты никогда не говорил о своей любви к ней». Шото с трудом выдавил из себя, что ему нужно отойти на пару минут, уходя в ванную и включая воду. Зажав себе рот ладонью, а другой упираясь в раковину, он душил в себе вырывающиеся всхлипы, закидывая голову наверх и не позволяя слезам вытекать из глаз. Когда он вышел, его глаза были еще немного красными, но Мидория не заметил этого, слишком занятый решением домашней работы.

***

Тодороки хотел обнять его. Наблюдая за его смеющимся лицом, он слишком сильно хотел запустить руку в его волнистые, немного трепещущие волосы, а вторую обвить вокруг его талии, прижимая к себе и заставляя уткнуться в свою грудь. Ему было интересно, отразится ли на его лице непонимание, отвращение, или же его глаза сначала расширятся в удивлении, а потом его лицо расслабится, став умиротворенным. Взгляд Шото медленно двигался от лица Мидории к его ладоням, нервно держащим бокал с лимонадом. Он не понял, что завис на чужих руках, ровно до того момента, пока одна из этих самых рук не поднялась, нежно касаясь каштановых волос Урараки и откидывая прядь с ее улыбающегося лица. Тодороки вздрогнул в тот момент, когда столкнулся со взглядом самой Очако. Она смотрела на него с толикой подозрения и с таким пониманием во взгляде, словно видела его насквозь. Тодороки отвернулся, пытаясь понять тему разговора и почему все посмеивались, смотря на сидящего рядом с ним Ииду. В то время тот сидел хмурый и явно чем-то недовольный. Шото внутренне вздохнул. Это было плохой идеей соглашаться на эту встречу. Мидория и Урарака хоть и старались не выставлять свои отношения на показ, постоянно замирали, смущенно краснея, когда понимали, что говорят или делают романтические вещи. Не то чтобы Тодороки не был к этому готов. Но их смущение словно лишь еще больше концентрировало внимание на подобном. Будь это для них так же естественно как дыхание, это было бы все так же больно, но если бы это было похоже на легкий порез, то сейчас казалось, что кто-то давит на уже натертую мозоль. Отвернувшись к окну, Шото наблюдал за проходящими мимо людьми. Все куда-то спешили, все куда-то бежали. Словно если ускоришься немного, сможешь успеть. В последнее время Тодороки сам перестал замечать, как начал уплывать от людей, с трудом концентрируясь на разговорах. Он вздрогнул, когда услышал громкое восклицание Мидории. Тодороки повернулся, пытаясь понять, что происходит. Мидория ярко жестикулируя, предлагал Урараке попробовать банановый коктейль, уверяя, что в этом кафе он самый вкусный. Тот самый, что Изуку предлагал попробовать и Тодороки, когда они пришли сюда вместе впервые. Шото до сих пор помнил, как горели его глаза, когда он с интересом ждал, пока друг сделает глоток, а потом продолжал причитать «ну как?». Грустный смешок все же сорвался с его губ, когда Урараке принесли коктейль. Мидория смотрел на нее такими же восторженными глазами, как когда-то на Тодороки. В груди все больно сжималось, пережимая и мешая дышать. Он так сильно хотел, чтобы Урарака сморщилась, чтобы сказала, что это мерзость, чтобы Изуку после этого понимающе переглянулся с ним, и они бы улыбнулись друг другу, так словно у них был один секрет на двоих. Но Урарака отстранилась от трубочки и удивленно воскликнула. Она была в восторге. На мгновение Тодороки почувствовал, как по его венам растекается пылающая ненависть к этой улыбке, к громкому смеху, он почувствовал отвращение к падающим на оголенные плечи волосам Урараки. В этот момент он ненавидел ее так сильно. Но в следующий Урарака протянула ему стакан, предлагая попробовать напиток, и Тодороки почувствовал, как стыд заливает все его тело. Урарака не сделала ничего плохого, она была хорошей девушкой. Но в тот момент, когда она протягивала ему бокал, предлагая попробовать напиток, так словно делилась кусочком знаний о Мидории, так словно Тодороки не знал этого до нее, он ненавидел ее до белых костяшек на руках.

***

«Сакура зацвела». Теплое солнце не торопясь выплыло из-за облаков, бросая свой свет на одиноко стоящего парня. Подняв взгляд к небу, Тодороки наблюдал, как небольшой лепесток, раскачиваясь, отцепляется и неторопясь опускается на землю. Все словно было наполнено нежностью и затаенной трепетностью. Тодороки неторопясь оглянулся, не понимая, как мог это упустить. Все вокруг было окрашено в мягкий розовый цвет. Даже находясь поглощенным в мысли о своей ненависти к отцу, Тодороки всегда чутко переживал смену природы вокруг. В этот раз, все изменилось словно в одно мгновение. «Изменилось ли, или же я только сейчас это заметил?». Вокруг на расстоянии нескольких метров никого не было видно, что удивляло, учитывая то, как любили парочки устраивать пикники под цветущей красотой. Желание опуститься на землю было слишком сильным, но сдержав порыв, Тодороки лишь опустил руки в карманы, неторопясь ступая дальше по тропинке. Голова больше не опускалась к земле, казалось, что все кругом неожиданно преобразилось. Все казалось таким волнительным и красивым. «Это мир преобразился, или мое виденье его?» Он сам не заметил, как свернул с уже протоптанной тропинки, уходя все глубже в парк. Домой неожиданно перехотелось. Оставаться в четырех стенах, и занимать себя учебой только ради того, чтобы не думать, больше не казалось чем-то привлекательным. Природа не отвлекала, нет. Она наоборот толкала вперед к своим мыслям, заставляя думать о происходящем. Словно вскрывала переполненные гноем раны, выпуская заразу. Но взамен прикладывала прохладную повязку из своей красоты, помогая отпустить, помогая думать об этом с легкостью, с которой не выходило до этого. Словно все это больше было не важно. Справа от тропинки перед взором появилось небольшое озеро. Широкие деревянные ступени спускались к нему, позволяя приблизиться. Тодороки осторожно опустился к ним, присаживаясь и вытягивая ноги вперед. Тишина окружавшая парк, не позволяла пройти сюда крикам людей, лишь тихий шум от покачивающихся деревьев и легкие порывы ветра сплетались с пением птиц. Тодороки бросил взгляд на озеро, замечая пару птиц, что радостно хлюпались, омывая перья в прохладой воде. В голове неожиданно ярко возникла картина того, как Мидория с присущим ему энтузиазмом бежит ближе к озеру, восхищаясь красотой птиц. Как он тихо спорит сам с собой о том, какой же именно это вид птиц. И как радостно оглядывается к Тодороки, когда одна из них разрешает себя покормить. В груди неприятно заныло. Тодороки глубоко вздохнул, отгоняя от себя столь яркий образ и откинул голову назад, наблюдая за облаками. Тишина. Впервые за долгое время. «Вот бы так оставалось вечно». Рядом послышался звук входящего вызова. Резкий поток раздражения смешанный с тревогой на мгновение вывел Тодороки из равновесия. На экране горело самое нежеланное для этого звонка имя. Страх отступил, но раздражения лишь прибавилось. Подождав пару секунд, в надежде, что звонивший сбросит вызов, Тодороки все же нажал на клавишу «принять». — Тодороки-кун, ты занят? — Голос звонившего так и лучился радостью. — Отчасти. Что-то хотел? — Помнишь, мы хотели с тобой прогуляться? Я подумал, что сейчас как раз зацвела сакура. Как насчет прогуляться по парку? Я о стольком хотел с тобой поговорить. Тодороки оглянулся, останавливая взгляд на смотрящей прямо на него утке. Та смотрела внимательно, словно что-то понимая, словно зная, что он скажет, словно так и порицая. — Прости, я занят сегодня. — Оу, да, конечно, — голос на той стороне погрустнел. Но внутри Тодороки даже на мгновение ничего не дрогнуло. Раздражение казалось, все не желало отпускать. — Тогда как насчет завтра? Или может у тебя будет еще свободное время на неделе? — Я обещал на выходных поехать к маме, так что не могу на этой неделе, извини. — Со стороны собеседника послышался вздох полный разочарования. На секунду внутри что-то кольнуло, заставляя слова сорваться с губ. Заставляя ложь сорваться с губ. — Если будет свободное время, я позвоню тебе. — Да, хорошо. Я буду ждать, Тодороки-кун. — Снова нотки радости заиграли в чужом голосе, только желаемого облегчения не пришло. Тодороки не собирался звонить, и сам это осознавал. Собеседник немного неловко попрощался, кладя трубку и оставляя Тодороки наедине с собой. Только начинающая было буря снова утихла. Взгляд плавно скользнул на все ту же утку. Та все так же смотрела с укором. Словно так и спрашивая: «ты ведь мог сидеть здесь и с ним». «Я не хочу его видеть. Я не хочу видеть Мидорию», — пронеслось в голове Тодороки, прежде чем тот полностью откинулся на спину, закрывая глаза и полностью отдавая себя природе. На мгновение боль исчезла.

***

Жестяная банка с громким постукиванием падает на дно автомата, позволяя Тодороки наклониться и забрать ее. Он обхватывает банку, надеясь на прохладу, но та обычной комнатной температуры. Тяжелый вздох проносится по безлюдной улице. Уже несколько дней на улице стоит палящая жара, не дающая не то что нормально двигаться, так и даже дышать позволяющая с трудом. Терморегуляция Тодороки кажется так совсем нарушена. Горячая сторона слишком горячая от того, что холодная не успевает ее остужать, слишком озабоченна тем, чтобы поддержать прохладу в самой себе. Тодороки забирает вторую банку, выпавшую из автомата, и неторопясь почти шоркая ногами по раскаленной земле, тащится обратно к ожидающему его у машины Мидории. Изуку находится не сразу, Тодороки приходится обойти машину, чтобы обнаружить того, усевшемся на корточки и с кем-то увлечено разговаривающим. Тодороки тут же замирает на месте, стараясь даже не дышать, чтобы не выдать себя. Большая, вся в шрамах ладонь Мидории протянута вперед, вытянута до предела, а прямо перед ней, с подозрительностью смотря на человека, стоит пятнистая кошка. Мидория тихо, стараясь не спугнуть, нашептывает ей нежности, и та с каждой секундой приближается все ближе, кажется снижая свою бдительность. Она все ближе жмется к его руке, обнюхивая, и в конечном итоге прижимается, трется своей головой о чужую ладонь. Тодороки на мгновение вздрагивает, внутри странно тянет. Кошка сбегает, стоит Тодороки сделать шаг, выдавая себя. Мидория обворачивается, на мгновение демонстрируя свое надутое лицо, но заметив газировку в руках Тодороки, оно тут же сменяется радостью.

***

За окном накрапывал мелкий тихий дождь. Внутри было так же тянуще тяжко и словно бы мокро. В открытую дверь балкона проникала прохлада, раздувая светлые шторы. Луна уже почти спряталась, но солнце еще не вышло. На улице было по утреннему тихо, для детей на площадке слишком рано, для людей собирающихся на работу, время тоже еще не пришло. Тодороки опустил голову на сложенные колени, не находя в себе сил отвести глаза от умиротворенного лица спящего парня, лежащего перед ним. Сейчас и не скажешь, что еще только пару часов назад, он рыдал в голос. В тот момент казалось, что он никогда не перестанет издавать эти жуткие, режущие прямо сердце друга всхлипы. Все это время в груди Тодороки нестерпимо болело, но увидеть как плачет Изуку, было все равно что отрезать руку, еще более мучительно и никак не поправимо. Он из всех сил боролся с желанием, но не найдя в себе сил, Тодороки выставил руку перед спящим лицом Изуку, наклоняясь над его волосами и глубоко вдыхая. Изуку не пах цветами, и от него не шло запаха фруктов, как часто думали многие, едва завидев его ярко зеленные волосы. Запах Изуку был вовсе не ярким, едва заметным, почувствовать его можно было лишь войдя в его личные границы и уничтожив их. Было в этом что-то интимно приятное. Изуку словно бы пах Изуку, запах, что присущ каждому человеку, и который невозможно было описать. Интересно, если бы они поселились в одну квартиру на время учебы, как планировали раньше, их запах бы смешался? Было бы это два запаха, что борются за первенство, или же они были бы смесью? Смог бы после Тодороки вернуть свой личный запах, когда пришло бы время разъезжаться, или же он был бы утерян навсегда? «Так глупо и чертовски похоже на влюбленную школьницу». Тодороки бросил взгляд на часы, числа неественно ярким светом показывали четыре утра. Для четырех утра такие мысли наверное были простительны. Интересно, а вдыхать запах волос своего лучшего друга в четыре утра тоже считалось простительным? Тодороки вновь опустил взгляд на Изуку. Его волосы, раскинутые по подушке, казались такими мягкими, так и тянуло коснуться, запустить в них руку и заставить Мидорию благодарно простонать, подставляя голову как было когда-то. Но больше это не было его привилегией, он больше не имел на это права. Подул небольшой ветерок, заставляя съежиться. Тодороки поднялся, босыми ногами ступая по полу и подходя к балконной двери. Первой мыслью было просто закрыть дверь, но ощутив в глубине себя смутное чувство после этого забраться под одеяло к Мидории и крепко прижаться к спине, согревая его раскрытые веснушчатые плечи, Тодороки ступил на балкон, закрывая дверь с наружной стороны. Солнце наконец начало подниматься из-за горизонта, в другой день оно бы раскрасило небо своими яркими лучами, но сегодня оно еле пробивалось сквозь тучи. Тодороки смотрел на него, и это слишком сильно напоминало о том, что творилось внутри. «Ты спишь прямо за дверью, я могу коснуться твоих волос, когда ты откроешь свои глаза, я смогу поговорить с тобой, Мидория. Я смогу обнять тебя, смогу прижать к себе так сильно, чтобы и кусочка свободного пространства не осталось между нами, смогу держать тебя так, словно ты принадлежишь мне. Могу вдыхать твой запах. Могу говорить тебе как сильно я зависим от тебя.» Время четыре утра, и я все еще скучаю по тебе.