Чувства приводят к трагедиям

Я всегда обладал сильной причудой, сильным характером, сильным духом. Если бы существовало реальное описание силы, то оно было бы заключено всего в одно имя — Бакуго Кацуки. Для меня нет пределов и не существует того, что я не мог бы сделать, думал я, глубоко заблуждаясь. Чувства были частью моей силы: злость, ненависть, зависть, желание защитить, боль — они мотивировали меня. Однако, в итоге, именно чувства меня и погубили. Я всегда ненавидел тупого Деку, мне так казалось. Однако, именно любовь к нему стала моим концом. Я всегда считал себя выше этого двумордого ублюдка Тодороки. Однако, именно он остался единственным победителем в конце. Впрочем лучше начать сначала, с меня и тупоголового Деку.

***

Это произошло после нашего первого сражения на тренировочном поле B, когда я узнал что дебильный Деку стал преемником Всемогущего. Такой бесполезный нытик Мидория стал таким сильным и будет еще сильнее. Эта мысль заводила меня и злила, а также ни на секунду не давала мне покоя в последующие дни. Я решил, что буду следить за этим мелким уродцем, чтобы ему не удалось меня обскакать. Каждый день я видел в окно в своей комнате, как он тренируется с утра: как прилипает к его вспотевшему мускулистому телу футболка и каким мужественным становится его лицо, когда он сосредоточен; каждый день в обед, я видел, как ДерьмоДеку обедает с круглолицей в кафетерии; каждый урок, когда я смотрел на него, этот говнюк смотрел на этого двумордого ублюдка Тодороки. Поначалу меня это раздражало потому, что раньше своими невинными глазенками дебильный Деку смотрел на меня, а потом начало бесить лишь то, что его новым объектом восхищения стал сынок этого ублюдского Старателя. «Да похуй мне на них» — думал я, но тут же осознавал, что не так уж и похуй. Через день меня реально начало все бесить: тупой Деку, половинчатый ублюдок, вечно ржущий Дерьмоволосый Киришима и даже Всемогущий со своим вечным оптимизмом. Через два дня я начал подрывать свою комнату. Через три дня я чуть не забил бесячего Деку на тренировке. Через неделю меня впервые вырвало ромашкой. Мелкие цветы, перемешанные с кровью и слюной, раздирая мою гортань, падали на пол. Я даже не испугался, просто смотрел на мессиво, как безумный повторяя: «ДерьмоДеку». Я никогда не был глуп и никогда не тешил себя надеждами, так что увидев окровавленные ромашки, мне тут же все стало ясно: никто в этой жизни не может более подходить для этих простых тупых цветов, чем зеленоволосый веснушчатый придурок с невинным взглядом изумрудных глаз. А в этой жизни нет ни одной болезни, кроме Ханахаки, которая вызывала бы тошноту цветками. Любовь? Какая же тупость. Я читал когда-то про эту редкую болезнь и я знаю, что от нее умирают, а еще я знаю, что чертов Деку влюблен в этого половинчатого и меня уже ничего не спасет. Плевать. В течение следующей недели Мидория все реже показывается на занятиях, с утра он также прекратил тренировки. Напрягает. Через неделю неделю я иду к нему в комнату, но там заперто. Слышу его кашель и как он бормочет: «Каччан, все в порядке, я просто приболел» Не верю, все еще напрягает. Еще через три дня дебильный Деку приходит в класс, под его глазами тёмные круги, но он по-прежнему улыбается, когда говорит с этим безэмоциональными ублюдком Тодороки. Страшно. Когда я посмотрел на него, то мне стало страшно. Какая болезнь может вызвать такую усталость? Я решил, что мне нужно все выяснить, но и сам слег на следующие несколько дней с разодранной гортанью от постоянной рвоты этими ебанутыми ромашками. В следующий раз мы увиделись лишь мельком, когда я шел к Исцеляющей Девочке за чем-нибудь от вечного блевания, а Изуку заворачивал уже за угол, покинув кабинет ранее. Я успел лишь заметить, что он очень бледен. — Эпидемия что ли? — расстроенно пробормотала бабуля-доктор, всучив мне какой-то пузырек. На занятия в этот день я решил не идти, но зато решил заглянуть в комнату к зеленоголовому. В этот раз у него оказалось не заперто, а самого его не было в пределах комнаты, поэтому я не испытывая угрызений совести решил все осмотреть, дабы найти подтверждение или опровержение тому о чем думал. Я посмотрел на пол — он был чист, посмотрел на кровать — чистое постельное белье, посмотрел в корзину для белья — пусто. Не найдя ничего из того, что могло бы указать на Ханахаки у Мидории, я выдохнул и подошел к столу. Чего, блять? " Тодороки-кун, я хотел бы чтобы ты любил меня также сильно…» — остальная часть была зачирикана, а на краю листа была приклен небольшой цветок красно-белой фуксии. Чертов Деку, да я тебя… Блять, я ничего не могу с этим сделать. — Каччан, что ты тут делаешь? — раздается сзади и я поворачиваюсь на неестественно хриплый голос. — Конечно же, пытаюсь спиздить твою домашку, — огрызаюсь я. Мидория улыбается через силу, а мне становится плохо от одного его вида, хотя я и сам выгляжу не лучше. — Я ее не делал, — разводит руками парень и присаживается на край кровати, — ты еще что-то хочешь или что? Я немного устал, хочу прилечь. — Я видел его… — тихо произношу я, — твое письмо этому ублюдку… Хочешь я заставлю его признать твои чувства? Да, я так и сделаю, прямо сейчас пойду и… Я направляюсь к выходу, но Деку хватает меня за майку. — Каччан, не надо… Прошу, — он заходится в кашле, а я вижу как на пол падают бело-красные фуксии. Очень страшно. — Ты… — говорю я, а затем резко выбегаю из комнаты. «Я найду его и спасу тебя»

***

Долго искать Тодороки не пришлось, я бежал к его комнате и встретил его в коридоре. Говорить с этой глыбой льда совсем не хотелось, но я должен был попытаться спасти Изуку, моего дебильного Деку. — Эй, полумордый, погодь, че спрошу, — останавливаю его, схватив за плечо. — Чего тебе, Кацуки? — по-прежнему со стальной миной спрашивает двухцветный. — Тебе кто-нибудь нравится? Ты кого-нибудь любишь? — спрашиваю я, понимая насколько абсурдно это звучит. — О какой любви речь после всего, что со мной было? Амуры могут истыкать меня стрелами, и я ничего не почувствую. — парень развернулся и пошел дальше по коридору общежития. — Стой, блять, — кричу ему в след, — он тебя любит, ты же знаешь об этом! — Чувства всегда приводят к трагедии, Кацуки, — холодно бросает Тодороки и скрывается в своей комнате. «Ублюдок, ублюдок, черт…» — внутренности вновь выворачивает от боли, — " это что, конец?»

***

Должен ли я ему сказать о своей любви и о том, что у нас один недуг? Должен ли я пойти выбить все дерьмо из сранного двумордого? Что делать? Очень страшно. Сердце разрывается от режущей боли, желудок прокалывает будто тысячами игл, в горле першит. Я думаю, что это не просто так. Собираю последние силы в кулак и бегу к комнате Мидории. Безумно страшно. Открываю дверь, кричу с порога: — Этот чертов ублюдок еще передумает, главное потерпи, чертов Деку! Больно. Глаза щиплет, я не понимаю где нахожусь и что делаю, чувствую только, как на руках оказывается что-то тяжелое и прохладное, зажмуриваюсь. Очень больно. Открываю глаза и смотрю на бледно-серое лицо, обрамленное зелеными волосами и забрызганую рубашку кровавыми бутонами и цветками фуксии. — Нет, — хриплю, сплевывая маленькие цветочки ромашки, — молю тебя, чертов Деку, не сейчас… Молю, пожалуйста… Невыносимо больно. Мои вены жжет, а потом кожа трескается и на свет вылезают кровавые ромашки, из носа течет кровь, желудок кипит, сердце режет. Я прерывисто вздыхаю, обнимая постепенно затвердевающее тело. — Двумордый ублюдок был прав, — сипло произношу в пустоту, — чувства всегда приводят к трагедии. Когда-то я хотел стать героем, который превзойдет Всемогущего, но не стал… Потому, что героем не может стать тот, кто проиграл цветам. Я засыпаю. Наверное, в следующей жизни я буду ненавидеть бело-кровавые фуксии и простецкие белые ромашки. Я уснул.