Субординация

      Процесс чтения доставляет Юнги отдельный вид удовольствия. Это один из способов для него немного расслабиться, в особенности после тяжелого рабочего дня в студии. Мин Юнги - молодой продюсер и артист, а значит, большинство времени он посвящает творчеству и работе над музыкой, а также принимает участие в нескончаемых шоу и интервью. Последние, к слову, выматывают особенно сильно - хотя Юнги действительно любит все, что он делает, случается и так, что ему приходится искать пятый угол в помещении, полном бессовестных журналистов, корреспондентов и ведущих. Жизнь айдола не так проста и безоблачна, какой она может казаться на экранах и в СМИ. К тому же, в силу своих интровертных качеств Юнги порой такие мероприятия даются сложнее, нежели остальным мемберам.       Сегодняшний день не оказывается исключением, и Юнги почти бездумно кивает головой на риторические, по его мнению, вопросы ведущего, не требующие конкретного ответа. По крайней мере, точно не от Юнги, слабо понимающего английскую речь. В силу акцента Намджуна удается уловить некоторые отрывки его реплик, и Юнги в такие моменты почти гордится собой, принимаясь снова кивать головой подобно болванчику. Он пытается вслушаться, но влиться в диалог нет никакого желания. Хосок снова смешит очаровательную американку своей пародией на носителя, и это заставляет Мина улыбнуться уголками губ.       Уже через несколько секунд он снова теряет нить разговора, вместо этого рассеянно проводя ладонями вниз по собственным бедрам, затянутым в узкие черные джинсы, затем возвращая ладони поступательным движением на место. Снова вниз, ощущая грубоватую, но недостаточно плотную ткань подушечками пальцев, и уже медленнее вверх. Это странно, вероятно, особенно учитывая, что все семеро, включая его самого, сейчас находятся под прицелом нескольких камер. Но его бледные щиколотки так резко контрастируют с подвернутой джинсой, что это кажется почти странным на мгновение.       В реальность его возвращает заливистый смех Джин-хена. Настолько звонкий, что ему оказалось под силу даже развеять непонятно откуда взявшийся туман в голове Мина. Последний моргает глазами дважды, тут же убирая ладони с бедер и складывая руки на груди. Ведущая мягко улыбается ему, когда их взгляды скрещиваются, и тогда все снова возвращается на свои места. Все пытливые взоры участников обращены теперь на него, и у всех в глазах читается добрая усмешка. Юнги раздосадован, но пытается спрятать это за извечной улыбкой с розовыми деснами, отворачиваясь куда-то в сторону и закидывая ногу на ногу. Ему стоит лучше контролировать себя на публике. Столько времени прошло с дебюта, но ему так и не удается привыкнуть ко всеобщему вниманию к своей персоне. Шуга почти на автомате отшучивается от замечания Намджуна о собственной рассеянности, а затем чувствует, как бедро накрывает чья-то теплая ладонь. Будь Юнги помладше, вздрогнул бы, но сейчас просто вдыхает воздуха больше, чем положено. Боковым зрением видит снисходительную улыбку, в которую растягиваются губы Гука, пока его пальцы неспешно следуют по той же траектории, что и ладони Мина минуту назад.       — Юнги-хен, вероятно, снова вчера работал над лирикой допоздна, неудивительно, что сегодня он такой...несообразительный.       Какой?       Юнги собирается бросить на Чонгука фирменный убийственный взгляд, но вовремя вспоминает о наличии камер, потому просто сжимает челюсть чуть плотнее. Кажется, никто кроме него не придал произнесенной младшим реплике особого значения, потому что разговор вернулся в прежнее русло. Большой палец Чона в последний раз пробегается по внутренней стороне бедра Юнги, но в ту же секунду касания исчезают так же быстро, как и появились.       По возвращении в отель Юнги успевает остыть, и возмущение в нем уже не кипит с былой силой (как тогда, когда в поданном минивэне он нарочно сел так, чтобы быть зажатым между Намджуном и Джин-хеном. В тесноте, да не в обиде, думалось ему тогда, но что важнее — не рядом с донсэном, который, судя по его беспокойному ерзанью, догадался, что сморозил лишнего). В любом случае, он все так же устал. Потому, когда дверь одноместного номера за ним закрывается, Юнги буквально с порога выбрасывает из головы “несоообразительного” младшего с его неуместными эпитетами. Вместо этого он воплощает наконец в реальность мечту о горячей ванной с ароматной пеной.       Агентство не экономит на проживании артистов в других странах и, возможно, есть более разумные способы потратить бюджет, но прямо сейчас Юнги так не кажется. Расслабившись впервые за напряженный день, Мин Юнги осознает степень собственной усталости в полной мере. Она обрушивается на плечи тяжелым грузом, но мягкая вода тут же избавляет его от любых неудобств. Юнги опускает взгляд вниз, туда, где под тихо шуршащими ванильными пузырями исчезают его ноги. Они все такие же бледные, как и всегда, только колени приобрели розоватый оттенок от повышенной температуры. Юнги вспоминает собственные прикосновения и приходит к неутешительному выводу о том, что ему стоило бы уделить большее внимание тренировкам, направленным на мышцы ног. Но затем в голову настойчиво лезут мысли об осторожном прикосновении Чонгука. О том, как его ладонь сначала опустилась на колено. Юнги для чего-то повторяет жест, детально восстановив его в памяти. Затем вверх по бедру. И Мин снова копирует движение, не изменяя даже темпа. Очертила небольшой круг указательным пальцем. Вниз к коленной чашечке.       Юнги чувствует, что что-то не так, когда в районе живота разливается тепло, связанное отнюдь не с водой. Тепло это медленно разносится кровью до самых кончиков пальцев, и Юнги, словно ошпарившись, отдергивает руку, вместо этого зарываясь ей во влажные уже от пара волосы и отбрасывая со лба чуть отросшие темные волосы.       — Блядство… — шепотом слетает с его губ прежде, чем он промакивает лоб от капель тыльной стороной ладони. Он заставляет себя поднять взгляд, безучастно скользя взглядом теперь по убранству ванной, выполненной в пастельных тонах. Юнги действительно пытается поверить в то, что ему интересно узнать состав здешнего шампуня, когда хватает с зеркальной полки миниатюрную бутыль. Очень интересно, в особенности, с его уровнем английского языка. Что это было? Без разницы, ему просто нужно смыть сегодняшний день с кожи и улечься в постель — часы, висящие в комнате, показывали без двадцати двенадцать, когда он переступил порог номера. Юнги снова утопает в сладком запахе, так не подходящем ему, пока намыливает тело.       Ему следовало бы пристыдить макне, так неуважительно отозвавшегося о хене, но тогда почему он больше не может злиться?       Переодевшись в комфортную спальную футболку и шорты, Юнги открывает окно, дабы проветрить комнату перед сном, а затем спешит укрыться одеялом.       Уже перед отъездом в аэропорт на глаза ему попалась книга, забытая на полке и контрастирующая с расставленными на ней фотографиями. Потому, даже не задумываясь, Юнги кинул ее в чемодан в довесок к небольшому количеству упакованных вещей. Юнги редко удается удовлетворить свою тягу к чтиву, но он никогда не против запереться в студии на час-другой, чтобы абстрагироваться от реальности и окунуться с головой в очередную историю. Он не большой фанат романов, но если в произведении будет раскрываться психологический портрет какого-либо нестандартного героя, Юнги обязательно почерпнет для себя что-то новое.       Вот и сейчас, в чужой стране, он располагается с комфортом на широкой полутораспальной кровати и собирается уже открыть миниатюрный том, как по ту сторону двери кто-то стучится. Точнее, виновато скребется в нее, как сейчас мог бы сделать лишь один конкретный человек. В этот момент к Юнги приходит осознание, что он не испытывает к нему ничего помимо небольшого раздражения. Но пускай лучше Гук проваливает отсюда к черту, он не в настроении смотреть в эти щенячьи глаза сегодня. И Юнги в самом деле просто открывает книгу со слегка похрустывающим корешком, но не успевает дочитать и первую строку посвящения, как тишину нарушил голос, приглушенный поверхностью двери.       — Юнги-хен, ты впустишь меня? — почти жалобно, как и предполагал Юнги.       Нет.       Юнги молчит, не желая ничем выдавать своего присутствия. Пускай лучше донсэн подумает, что он ошибся номером, не станет более донимать уставшего старшего. Все споры, связанные с субординацией, будут завтра, сегодня ему просто нужен покой. На ум лезет не менее досадное сравнение с дедом, которое выдал год назад Чимин, но которое, слава богам, не приелось среди мемберов. Да и если придется выбирать, он предпочтет быть хотя бы даже Юнджи-нуной, нежели Юнги-харабоджи*. Он тихо хмыкает, забывая о вынужденной конспирации, и тут же замолкает, переводя взгляд на дверь. На секунду кажется, что младший действительно поверил, что хен вовсе не в молчанку с ним играет, и ушел восвояси, но тот лишь переминается с ноги на ногу.       — Хен, я слышу тебя. Открой дверь, пожалуйста, — он звучит более уверенно, но все еще просяще, но ручку двери из тактичности не трогает, зная, как злится старший, когда его личное пространство нарушается самовольно и без его согласия. Снова молчание в ответ, и Юнги действительно пытается заняться наконец чтением, пока снаружи не раздается знакомый голос, вытягивающий английское “Do you wanna build a snowman?”** на манер совсем не нового мультфильма. И тогда Юнги приходится взять все в свои руки и ответить малолетнему манипулятору, угрожающему теперь разбудить весь этаж своим сольным мини-концертом.       — Открыто, чтоб тебя!       Ответом становится тихий щелчок дверного замка, и в проеме появляется сначала растрепанная шевелюра (по-видимому, снова сушил голову феном без ведома стилиста-нуны, за что ему знатно прилетит завтра же при встрече), а уже затем ее обладатель. Шуга удостаивает его мимолетного взгляда и про себя отмечает, что тогда, во время интервью, он выглядел совсем по-другому. Он в принципе выглядит и ведет себя иначе вне дома, когда его видит кто-либо посторонний. Но в кругу шести хенов от признанного секс-символа остается капризный порой ребенок. Хотя, вероятно, Шуга видит его таким, потому что все они буквально воспитывали Чонгука общими усилиями. И теперь Юнги мрачно признается самому себе, что воспитатели из них так себе.       Между ними повисает неловкость, которую впору ножом разрезать, но Юнги не теряет извечной невозмутимости. Книга действительно оказывается написана неплохо, к тому же, с первых страниц повествования читателя погружают в мрачную атмосферу заброшенного городка, в котором несчастья случаются одно за другим, но главное несчастье еще ожидает жителей впереди, потому что грянет…       — Юнги-хен… — постель на правом боку слегка проминается под весом чужого тела, но старший все еще не намерен обращать внимания.       — Это полутораспальная постель. Здесь уже лежу я, значит, поместится максимум пол тебя, не нарушай дистанцию.       Юнги кажется, что уголки губ Чонгука слегка приподнимаются в облегченной улыбке. Но все-таки он не смеет ослушаться и ближе не двигается.       — Прости меня, ладно? Я немного не уследил за языком.       — Скажи это гендиректору, и он тебя быстренько из агентства турнет.       Юнги откровенно веселится, наблюдая за нерешительностью младшего, и успешно прячет за раскрытой книгой чуть проявившиеся ямочки на щеках. Он снова возвращается к чтению, игнорирует щекочущий рецепторы запах мятного геля для душа. Какого черта Юнги не нашел такого в своем санузле?       Он не ожидает того, что младший внезапно упадет всем своим телом поперек его вытянутых ног. Чонгук — младший из них, но этому парню стоит снизить физические нагрузки, пока он не переломал им всем кости. Юнги все-таки смотрит на него поверх книги скучающим взглядом.       — Ты ведь не злишься на меня, да? Честно, я не думал, что тебя это так заденет, хен. Давно ты стал таким ранимым?..       Чонгук прижимается щекой к наружней стороне одеяла и снова нащупывает чужие колени, укладывая голову прямо на них прежде, чем старший успеет оттолкнуть. Юнги терпеть не может идти на поводу у макне, но обстоятельства в который раз заставляют делать это. Он просто в очередной раз пытается не отвлекаться от книги.       И тогда Чон пользуется запрещенным приемом, от которого Мина буквально подкидывает на кровати. Ледяная рука забирается под одеяло и прижимается ко внутренней стороне бедра старшего, заставляя того выронить книгу аккурат себе на лицо.       — Твою мать! — В глазах Гука что-то непонятное, и это заставляет Юнги замереть, едва ему удается отодрать пальцы от своего тела. Они встречаются глазами впервые со времени окончания интервью, и теперь обстановка накаляется, потому что Мин Юнги все еще плох в том, чтобы выдерживать зрительный контакт. Старший плотно зажимает одеяло между ногами. — Ты пришел, чтобы терроризировать меня и дальше?       Младший упорно молчит и продолжает пялиться на сжатый комок одеяла. Юнги действительно следует сказать хоть что-то. Послать наглеца, пригрозить тем, что расскажет Намджуну о его выходках, но — блядь, разве в свои двадцать восемь он не в состоянии справиться с таким сосунком как Гук?       Пропустившее удар сердце Юнги становится ответом. Нет, не в состоянии. Потому что Чон все-таки тянет слегка за смятую теперь хлопковую ткань, заставляя Юнги выпустить ее, после чего, помедлив, полностью откидывает одеяло с тела укутанного в него хена. Тот ежится, потому что окно все еще открыто, и это слишком странно и неловко — представать вот так перед Гуком, которому, вообще-то, полагается уже седьмой сон видеть.       Юнги намеревается открыть рот, чтобы съязвить еще раз за сегодняшний вечер, но когда ладонь макне опускается на его бедро, надавливая и сильнее раскрывая Юнги перед ним, из горла рвется только шокированное “ох”. Естественная реакция — размахнуться и шлепнуть “золотого макне” по загребущим рукам, но Чонгук от этого выглядит только довольнее, и в этот раз прикосновение никуда не пропадает.       — Ты действительно такой… чувствительный здесь, хм? — младший смотрит, как след от внушительного шлепка расползается по тыльной стороне ладони, — Если правда хочешь, чтобы я перестал, скажи мне. Используй слова, а не агрессию, хен.       Чон Чонгук все еще плохо усвоил субординацию.       И Мин сказал бы, сказал бы даже больше, чем нужно, но пальцы сжимаются на бедре требовательнее, и Юнги, черт побери, дрожит. Он, блядь, дрожит, как осиновый лист на ветру, оттого что младший мембер снова касается его бедер. Юнги все еще пытается выдавить из себя хоть слово, но вторая рука тянется к низу его футболки и приподнимает ее на уровень губ Мина.       — Закуси ее, хен, — голос Чона внезапно обволакивает подобно патоке, — Побудь хорошим для меня.       Это просто отвратительно. Он пытается убедить себя в этом, пытается зацепиться за оплот разумности, если таковой еще имеется, но он прикусывает ткань, которая тут же скрипит на зубах. Запах его шампуня становится ощутимее, ближе, и в следующую секунду старший чувствует, как кончик чужого языка хозяйничает на его груди, играясь с возбуждёнными сосками. Ситуацию усугубляет сквозняк из открытого на проветривание окна, но об этом почему-то хочется думать в последнюю очередь. Юнги глухо стонет, утыкаясь в приткнутую сбоку подушку лицом. Откуда только он нахватался такого? Но главное — почему сам Юнги все еще терпит такое надругательство? Вопрос исчезает, как только Гук без предупреждения сжимает пах хена. Потому что Юнги с ужасом осознает, что у него стоит. Стоит на блядские ласки эрогенных зон, которыми всезнающий Чонгук так нагло воспользовался. Мин Юнги не может выбрать между тем, чтобы оттолкнуть парня, и поддаться. Но тело решает за него, и он рефлекторно зажимает чужую ладонь между ног, после чего слышит тихий смешок.       — Нервничаешь? Ты впервые с парнем, м? — Чон заставляет его расслабиться, снова переходя к ненавязчивым поглаживаниям, а затем спускается ниже и проводит кончиком носа по выемке на обратной стороне колена, вдыхая терпкий аромат ванили, уже смешавшийся с естественным запахом старшего.       Юнги в ответ мстительно тычет в живот коленом, поторапливая, а в голове бегущей строкой "заткнисьзаткнисьзаткнись". Ему хочется поскорее расправиться с этим, потому что то, что происходит, абсурдно и неправильно. Он не должен был оказаться в постели с мембером, не должен был позволить заткнуть себе рот и раздвигать перед кем-то ноги. Но если обстоятельства сложились иначе, приходится действовать по ситуации. Потому что сложно поспорить с фактом того, что Чонгуку больше не пятнадцать, и прямо сейчас, когда вдоль по всему коридору расположены комнаты их друзей, он пожирает Юнги взглядом, заставляя чувствовать себя желанным. Мин пытается списать свою реакцию на недостаток секса во время гастролей по всему миру.       Гук вылизывает его грудь подобно блядскому коту, и Юнги кажется, что он сдохнет с минуты на минуту, потому что в его зад даже через джинсы недвусмысленно упирается чужой стояк, а его собственный член все еще скрыт под двумя слоями ткани. Он все-таки выпускает искусанную футболку изо рта и судорожно хватает ртом воздух. Ничто более не приглушает звук, а потому, когда Чонгук оттягивает бордовую горошинку на себя, низкий стон прорезает воздух.       — Так не пойдет, нам нельзя... — шепчет Гук, а следом оставляет на истерзанном ореоле влажный поцелуй, — Иди ко мне.       Он тянет руки к Юнги, и тот, поколебавшись, сплетает их пальцы. Чону приходится поставить хена на колени, подталкивая лицом в подушку, когда он стягивает наконец вниз его белье и шорты. Гук удовлетворенно хмыкает, убеждаясь в том, что задница у его хена такая же маленькая и бледная. Не желая, впрочем, обидеть его в такой ответственный момент очередной фразой, брошенной бездумно, он воздерживается от комментариев, лишь сжимая половинки. Хочется отшлепать по ним так, чтобы вечно сдержанный хен елозил под ним, выпрашивая свое наказание, как самая послушная сучка. Чон решает оставить это на следующий раз, когда у них двоих будет больше времени, а еще не будет лишних ушей. На задворках сознания мелькает мысль о том, что Юнги может не подпустить его к себе более, когда эйфория и возбуждение покинут его тело, а адреналин расщепится в крови, но он гонит ее прочь. Вместо этого давит на изгиб узкой белой спины, заставляя проехаться грудью по простыням и уткнуться носом в подушку.       Он и сам не удерживается от стона, когда, сжав половинки до побеления кожи на них, разводит их в стороны. Потому что дырка у хена девственно-розовая и узкая. Пока что.       — Черт, я...— Чонгук внезапно звучит, как провинившийся школьник, — Я не брал с собой смазку, хен…       Шуга раздраженно бормочет что-то в пуховую подушку и ведет бедрами в сторону. Подобное зрелище в который раз за сегодня заставляет член Чонгука заинтересованно подернуться. Потому что, блядь, мужчина не должен выглядеть так. Юнги-хен совсем не похож на женщину, но его тело почти такое же нежное и красивое. Уйдя в свои мысли, младший даже не задумывается над своими действиями. Потому Шуга дергается, когда губы касаются его поясницы. Это вызывает у Гука улыбку, но член в тугом белье все ещё ноет, потому он ловко расстегивает ремень, выдергивая его из шлевок.       — Тебе нравится, хен? — поцелуй в ямочку над ягодицей, — Когда я забочусь о тебе.       И Юнги так сильно хочется орать, что да, он давно не чувствовал, как сердце колотится в груди, как его щемит в предвкушении, но он лишь мычит что-то несвязное, а глаза наполняются слезами. Блядь. Клокочущие всхлипы подавляются где-то в районе солнечного сплетения, но даже так Юнги чувствует, как ком поднимается по горлу вверх, и даже сглотнув несколько раз, не выходит от него избавиться. Уголки глаз щиплет от соленых слёз, но он смаргивает их и пытается остановить. И Гук, кажется, ничего не замечает, слишком занятый тем, что происходит сзади, но отчего-то слегка тянет хена за волосы, заставляя приподнять лицо. Мокрые щеки обдает холодным воздухом комнаты, Мин тщетно пытается вырваться и снова спрятаться от дотошного макне, от этого обеспокоенного выражения на его лице. Но вместо этого он позволяет обнять себя сзади, зарабатывая целомудренный поцелуй в плечо за "послушание".       — Нам нужно остановиться, хен? Я...не хочу принуждать тебя к чему-то.       Горячее дыхание обжигает шею и плечо сзади, но Юнги прижимается ближе, как к единственному источнику тепла в ледяной комнате, как фигурально, так и в прямом смысле. Потому что он хочет найти утешения. Он хочет, чтобы о нем позаботились. Пускай даже это будет засранец-Гук, не умеющий держать язык за зубами.       — Скажи, хен, ты хочешь, чтобы мы сделали это? — шепотом в изгиб шеи.       Юнги не выдерживает. Слезы новым потоком брызжут из глаз, но он так отчаянно кивает головой. Слишком много накопилось. Слишком напряженно. Просто слишком.       — Давай сделаем это, — его голос, несмотря на дрожь в нем, сиплый и низкий и так резко контрастирует с бледным, почти субтильным телом. Чонгук делает себе мысленную пометку следить за тем, чтобы после тура хен снова питался правильно и регулярно.       Лицо Юнги снова сталкивается с подушкой, после чего он делает резкий рваный вдох. Гук нетерпелив, но все еще не желает напугать его. Старшему остаётся ждать в напряжении. Без возможности видеть происходящее все остальные органы чувств работают на пределе. Он чувствует чужие прикосновения и поцелуи так сильно, каждым нервом, что есть под кожей.        Гук снова разводит ягодицы в сторону, созерцая сухое неразработанное отверстие. Почти без колебаний он обводит его снаружи по кругу указательным пальцем и чутко следит за реакцией Юнги. Тот выдыхает снова громче положенного, нервно качает бедрами. Он больше не всхлипывает, и Чон действительно хочет, чтобы хен наслаждался происходящим. Его губы оставляют нежный поцелуй на ягодице.       — Мы не будем делать всего сегодня, договорились? — тихо спрашивает он, и ему кажется, будто плечи Юнги от услышанного расслабляются. Чонгук не сдерживает лёгкой усмешки, — Я постараюсь сделать тебе приятно, можно?       Если это — плата за возможность оказаться так близко к желанному хену, во что макне не может поверить даже сейчас, видя его таким под собой, то Гук готов игнорировать свое болезненное возбуждение. Услышав глухое утвердительное мычание, он медленно приближается к колечку мышц и выдыхает на него.       Реакция хена не заставляет себя долго ждать, и он, кажется, обеспокоен. Чон на пробу лижет его, и Юнги затихает. Но когда Гук уже собирается остановиться, требовательно выпячивает зад и привлекает внимание. Губы Чонгука расплываются в улыбке.       — Ты не такой целомудренный, каким выглядишь, хен. Давай посмотрим, доведет ли тебя мой язык до Гонконга, что скажешь? — в его голосе ничем не прикрытое возбуждение, он позволяет себе легкий шлепок по ягодице, — У тебя такие красивые ноги, блядь, хен. И такая же задница...       Юнги снова натурально колотит. Он клянется себе, что если этот малолетний придурок прямо сейчас не засунет свой язык туда, где ему самое место, он собственноручно сделает все за него. Но на деле он расставляет ноги шире и ерзает по простыни, как дешевая блядь. Потому что ему нравится чувствовать себя таким рядом с макне, как бы абсурдно ни звучало.       — Ты такой милый, пока не откроешь рот, хен... Думаю, это повод закрывать тебе его почаще.       Не давая времени Юнги на то, чтобы выразить свое недовольство или же сдать назад, он снова припадает губами к его отверстию, зарабатывая протяжный измученный стон в ответ. Мин Юнги чистый и чертовски вкусный, но ему этого знать необязательно, потому Гук лишь продолжает ласкать колечко мышц языком, заслушиваясь сладкими стонами. Хен так долго терпел... Хен? Разве размазанного по простыням и стонущего под ним Юнги следует называть хеном?        Достаточно увлажнив кольцо, Гук несильно шлепает бедро Юнги и раскрывает отверстие посильнее, нажимая двумя большими пальцами. Хен притихает, слышно только негромкие короткие постанывания, но и те тонут в наполнителе подушки. И младший чертовски сильно хочет слышать его, но время уже позднее, к тому же, через стенку от самого Юнги наверняка готовится ко сну Намджун, и если у Чонгука есть шанс сбежать незамеченным, то Юнги придется до конца гастролей избегать осуждающего взгляда лидера.       Гук растягивает его языком, и Мин Юнги слишком послушный, чтобы происходящее было реальным. Он буквально позволяет Гуку делать с собой вещи, что уж точно будут посерьёзнее неаккуратно выбранного слова на интервью. Чон нащупывает под его животом возбужденный член и принимается ласкать его в своем ритме, не отрываясь от аппетитной задницы.        Юнги хватает полутора минут интенсивных ласк, чтобы выстрелить тугой струей семени в кулак Гука. Он дышит слишком загнанно, кончики его ушей покраснели, и Чон не выдерживает. Опускает испачканную ладонь на собственный член, задавая грубоватый, неровный темп, и теплая сперма Юнги так идеально скользит, что Чон с глухим рыком выдавливает из собственного члена все до последней капли.        Подняв глаза, он обнаруживает, что Юнги сидит на коленях и напряженно созерцает его действия. Когда же Чон тянется за салфеткой, Мин делает то, что отныне стало татуировкой на сетчатке глаз макне. Хен перехватывает его руку и обхватывает покрасневшими и искусанными губами сразу два пальца. Он прикрывает глаза и так по-блядски усердно слизывает с них потеки их спермы, что Чону приходится плотно сжать челюсти, чтобы не сорваться. Потому что такое нужно валить и трахать, и Гук действительно близок к тому, чтобы послать к черту все правила и порвать эту маленькую задницу, игнорируя слезы и просьбы. Потому что хен по-особенному красив сейчас, со слипшимися от слез ресницами, слегка припухшими веками и мокрыми щеками. Его язык продолжает слизывать все до последней капли, и для антуража ему остаётся только высунуть язык, доказывая, что он проглотил все до последней капли. Чего Мин, впрочем, не делает по понятным причинам.        Вместо этого он валится на спину, не открывая глаз, и бессовестно раскидывает конечности по постели, не оставляя Чонгуку ни малейшего шанса на то, чтобы прилечь рядом. Младшего это, впрочем, не задевает, он тихо усмехается и накрывает обнаженное тело одеялом, которое ранее так бездумно сорвал, не задумываясь о чужом комфорте. Теперь он осознает, что в комнате действительно холодно, и поднимается, чтобы закрыть окно. По пути щелкает выключателем, оставляя включенной только небольшую прикроватную лампу. Стены окрашиваются в рыжий, и только тень Гука скользит по ним, после чего он снова садится на край кровати.       В отличие от хена он не стал избавляться от одежды, потому ему пришлось лишь застегнуть ширинку. Но он поднимает с пола небрежно скинутые на него шорты и белье, предлагая Юнги одеться. Тот, вымотанный ярким оргазмом и переизбытком ощущений, слегка морщится и отворачивается от Гука. Чонгук снова легко ухмыляется и кладет вещи на тумбу, рядом со злосчастной книгой.        — Спасибо, — слышится голос Юнги, — И ты прощен.       — Еще бы я не был прощен после того как я вылизал...       — Ради всего святого, закрой рот...        Гук слушается и тянется рукой к чужим темным волосам, играясь с прядками, даже когда хен выражает свое недовольство, скривив губы. Потому что никогда не вредно немного побесить Юнги-хена. Между ними повисает комфортная тишина, и Чон собирается уходить, будучи уверенным в том, что хен провалился в глубокий сон, когда его окликают.        — Почему ты сделал это со мной?        Гук удивленно вскидывает брови, хотя старший этого и не видит. Внутри что-то клокочет, будто просыпается какое-то существо где-то в районе груди, которое тут же принимается выскребать все внутренности Гука к чертовой матери. Его тошнит. Привычное явление. Такое же происходит, когда Хосок, поставленный с Юнги в пару для фансервиса, снова лапает хена и берет его за руку, переплетая их пальцы.       — Ты так сильно напряжен... Я не знал, как помочь тебе справиться с напряжением. Ты много работаешь, хен, и совсем о себе не заботишься.       — Поэтому ты решил позаботиться обо мне?       — Типа того.       На мгновение Чону кажется, что проскальзывает в голосе старшего что-то, что он так долго искал. Искал в его взглядах на макне, даже в раздраженных, искал в его жестах и действиях. Но сердце ухает вниз камнем, когда Юнги, помолчав, выдает:       — Смотри не проболтайся никому о том, как ты тут меня расслаблял. Не хочу, чтобы подумали что-то не то.       "Не то". Чонгук прекрасно это понимает и понимал всегда, но слышать сейчас то, что он — "не то", почему-то особенно больно. "Не то", "не тогда" и "не там" для человека, для которого он готов горы голыми руками свернуть. Он всегда знал, что испытывать что-то такое по отношению к Юнги-хену опасно, но все равно добровольно шел в капкан. Только теперь он слышит, как этот капкан за ним захлопывается.       — Я знаю. Доброй ночи, хен. ______________________ *корейское обращение к дедушке в семье. **Строчка из песни Анны к Эльзе из диснеевского “Холодного сердца” 2013 года.