hero of war

Я хорошо помню тот день, когда Юнги чуть не убил меня. Тогда он был полковником Мином. Жаркое солнце Пакистана обжигает заднюю поверхность шеи. Место здесь когда-то было живописное. Наверное. Чимин не уверен. Всё, чем забита его голова, это стекающей с затылка по шейным позвонкам каплей пота. Военная база расположилась ближе к пустыне Харан, чем к морю, и жара здесь просто невыносимая, но Чимина тошнит не от высокой температуры. Его запястья сцеплены наручниками прямо за спиной, и это не более чем формальность после того, как его выволокли из казармы под руки, а остальных позвали смотреть. Он, опустив голову, считает удары собственного сердца, чтобы заставить его биться медленнее. Не получается. До этого момента ему казалось, что война выжала из него всю жизнь, все эмоции, все соки, весь страх. Сухая земля пыльного Пакистана должна была стать для Чимина могилой. Чимин бы умер от меткой пули террориста, умер бы от перегрева, от отсутствия воды, от уже не тоски по дому, но воспоминаний, которые больше кажутся бредом, чем реальностью. Он умер бы от неверного решения командира, от пустых обещаний старших по званию. Умер бы от руки предателя, умер бы от руки ребёнка, зачем-то поверив десятилетнему смертнику. От болезни, от голода, от сепсиса, от разрыва селезенки, от аппендицита, что настиг бы его в центре пустыни, как это было у полковника, когда он только начинал свою службу. Чимин поднимает взгляд влажных воспалённых глаз. Он не плачет, просто песок попал. Но он не думал, что умрёт от пули, которую ему подарит Мин Юнги. Кричать «я не предатель» не имеет никакого смысла: никто не поверит ему, что он не крыса. Здесь не важны доказательства: у полковника есть все права расстреливать без предупреждения, их миссия слишком важна, чтобы перемещаться постоянно по Пакистану, меняя базы, кодовые имена, каналы связи. Но Чимина трясёт от желания заорать. Он смотрит в глаза полковника, и в них нет ни капли пощады — они пустые. Холодные глаза озлобленного, побитого жизнью коротышки. Чимину хотелось бы думать так, но в Юнги нет злости, в нём будто бы нет совсем ничего. Солнце выжгло в нём все эмоции, и эта ледяная сталь пакистанской закалки возбуждала Чимина до момента, пока он не оказался здесь, прямо перед ней, и жаль, что не на коленях. Он стоит и смотрит, как Юнги решает его судьбу у себя в мыслях, молча, не отдавая приказов. Чимин смотрит, как Юнги достаёт оружие — тяжёлый desert eagle, способный пробить всё, что угодно, даже прославленную смелость Чимина. Его колени едва не подкашиваются, когда он понимает, что это не испытание, не посвящение из лейтенантов в любимые сучки полковника, а прилюдная казнь. Во рту пересыхает, и слово «пожалуйста» налипает на язык хлебными крошками. Вчерашний ужин переворачивается в желудке Чимина, а взгляд меняется быстро. В нём паника, в нём мольба простить, и в нём все те признания, которые Чимин никогда не произнесет вслух, опустившись до тех, кто готов рыдать о пощаде. У тех, кого он убивал здесь — стариков, женщин, детей — не было и шанса, у них не было последнего слова, они не могли сбежать. Чимин смотрит, как полковник поднимает оружие, и в его мире, где осознание близости собственной смерти накатывает песчаной бурей, всё раскалывается. Из этого яйца осмысления жизни вылупляется что-то мерзкое, что Чимин никогда не увидел бы в себе, стоя на этой стороне, где сейчас Юнги — держа дуло пистолета у чужого лба. Трепетная любовь перед своей страной, пустая вера в армию, искреннее уважение перед командиром. Даже если он ошибается сейчас, веря всем сердцем, что человек, укравший карту всех военных точек в Азии — это Чимин. Что Чимин сдал вторую и десятую базы, что это он притащил террористов к порогу дома, что это он вывел технику из строя, оставив весь гарнизон без воды. Даже если доверие полковника настолько незначительно, это не обижает Чимина, а собственная гордость мешает ему взвыть и высказать, какой Юнги мудак, если решил не разбираться ни в чём, а вывести под пекло. Расставить своих подчиненных-марионеток, словно игрушечных солдатиков, и смотреть, как казнят того, кто и так готов умереть за своих. Чимин чувствует, что ещё одна капля течёт. Только теперь по щеке, и капля эта солёная, злая. Зубы звонко шаркают друг о друга, Чимин скалится, смотря на человека, выносящего ему приговор без единого слова. Это место выело рассудок, оно уничтожило всё хорошее, что могло быть в этом человеке. Чимину жаль полковника настолько, что он не может злиться на него по-настоящему. В момент истины, когда он держит пистолет высоко поднятым, холодное дуло перестаёт пугать, оно дарит долгожданное спокойствие воспаленному разуму Чимина, изнывающему от рутины, кровавой однообразности дней: подъём, зарядка, пробежка, завтрак, автомат в руки, бронежилет на грудь. Вечер — куча членов в душевых, узкие кровати в казармах и счет трупов на тысячи. У Чимина, он думает, больше нет сил. И у Юнги, наверное, сил больше нет никаких, высчитывать одного предателя за другим, считать дезертиров, держаться с десяток лет в духоте без права вернуться на родину, где его ждут только с головами в руках. Они смотрят друг другу в глаза — лейтенант и полковник, без разницы в росте, с километрами дистанции в опыте и званиях, и Чимину кажется, что он выше. То, что он молчит и давит лбом на дуло в ответ, делает его выше, чем всех остальных расстрелянных на этом месте. И он верит даже сейчас, понимая, что эта пуля будет больше милосердием, чем наказанием. Чимин закрывает глаза. Оглушающий звук выстрела звучит совсем рядом с ухом, и Чимину думается, он просто видит свои последние секунды — вот так, будто бы с расстояния. Пуля сантиметр за сантиметром проходит через его мозг, и он кричит беззвучно, у себя в голове, ощущая эту фантомную боль — миллиметры до смерти. Его глаза открываются быстро, ему хочется посмотреть в лицо своего убийцы в самое последнее мгновение перед тем, как разум отключится, а от Пакистана останется только ночной кошмар. Но глаза Чимина не вылезают из глазниц, и кровь не льется с губ, из носа. А глаза полковника смотрят в другую сторону. Он смотрит в ставший неровным ряд солдат. Дергаясь всем телом, Чимин резко поворачивается, широко распахнув веки и губы. Вместо его, Пакистан через руки Юнги забрал другую жизнь — Сонджуна, с которым Чимин спал в первый месяц своей самой горячей точки. Крик, которому не суждено вырваться, режет глотку. Слабость первым делом опускается в мочевой пузырь, и Чимину кажется, что он обмочится прямо так, прямо при всех, прямо с этим ужасом на лице и в глазах, с непониманием и неверием, что произошло. Видя сейчас, как Сонджун криво сложен на земле, будто сломавшаяся кукла, воспоминания проносятся одни за другим в голове: Сонджун тихо выходит из казармы посреди ночи, Сонджун задерживается в туалете. Сонджун кричит, что он догонит, и Чимин оборачивается в своей голове, видит его, бегущего, слегка запыхавшегося. Сонджуна рвёт. Ему тревожно, и он не спит полночи, держась за руки с парнем из другого гарнизона. У трупа с лицом Сонджуна на губах кривоватая улыбка. — Я вычислил его ещё два месяца назад. Чимин дёргается снова, корпусом разворачиваясь к полковнику. Юнги убирает пистолет в кобуру, и тишина стоит такая, будто всему миру вырвали язык и лёгкие, и никто, кроме Юнги, не может дышать. Сердце, готовое выскочить из груди, обливается кровью, но не за Сонджуна, даже не догадывавшегося, что его хотят убить вот так. Оно обливается за Юнги, за то, что Чимин видит в его лице. Тоску. Чимин задыхается от чувств, переполняющих его прямо здесь, в эту секунду, сейчас. Юнги взяли в армию не за высокий рост или огромные мышцы, не за его умение обращаться со снайперской винтовкой, и не за сражения в боксерских перчатках на ринге его сделали полковником. Юнги стоит перед ним без единой медали на груди: он такой же, как и они все, в чуть затёртой футболке и мешковатых камуфляжных брюках, бритыми висками и затылком, влажными короткими чёрными прядями. Самый умный из всех, с кем Чимину доводилось работать; его полковник — чёртов гений, и даже если здесь есть ещё крысы, они забьются в норы до того, как этот кот выйдет на охоту. — Вы были друзьями, — ровно констатирует Юнги. — Мне было интересно, шевельнётся ли он, чтобы защитить друга. Сонджун не шевельнулся. И никогда не шевельнётся: его труп растекается по земле мозгом и кровью, пока майор Ким снимает наручники. Показательная казнь выбивает почву из-под ног, но Чимин, стёрший запястья наручниками, обожает того, кто только что приставил пистолет к его лицу. Юнги дал бы Сонджуну шанс — Чимин просто знает это, видя опустившиеся уголки небольших сухих губ. Но Юнги больше не смотрит на того, кто предал всю страну, всех своих братьев и был готов предать своего друга. Терять таких друзей не сложно: Чимин теряет их каждый день, он плачет по ним, выпивает по ним, а этот не достоин ничего. Ни слёз, ни пули от полковника. Чимину хочется сказать командиру что-то — открыто поддержать Юнги на глазах у всех остальных, перепугавшихся до нервных тиков, но его слова обожания формируются где-то внизу живота, а те, что могут слететь с языка, будут стоить повышения в ближайшие пять лет. — Никогда не подводи меня. Идеальная выправка, ровная спина и высоко поднятая голова — Чимин смотрит в небо на разлетающихся от хлопка пули птиц. Чимин резко подносит руку к виску, напрягая ладонь, обмякшую от стресса. Правая нога плотно прижимается к левой, тяжелый ботинок заставляет жёлтую пыль взмыть в воздух и осесть, не добравшись до редких полупрозрачных облаков. — Так точно, сэр! Мин Юнги, словно сошедший с другой планеты — идеальное сочетание звезды гей-клуба, амбассадора модного дома, учителя начальной школы и самого опасного человека на Земле. Когда он разворачивается, Чимин опускает взгляд. Но не за тем, чтобы выглядеть покорно. — Приказываю начать сборы, — командует Юнги. — Мы переезжаем до рассвета. Я помню этот день, потому что это был первый раз, когда я его трахнул. Тогда, он всё ещё был полковником. Моим полковником. Он не женат, его никто не ждёт дома. У Юнги на пальце нет кольца — это первое, на что смотрит Чимин, сжимая его руки над головой. В отместку за оставленные раны от наручников, Чимин стискивает его запястья пальцами так, как сжимает винтовку, срываясь в толпу террористов, на адреналине готовый грудью закрыть гранату. На тонкой коже Юнги быстро остаются красные пятна. Он выглядит так, будто только внутри успел загрубеть за время войны, но не снаружи, и Чимину нравится, как прославленный на родине полковник стонет, стоит второй руке лейтенанта сжать его горло. Юнги податливый в постели. Чимин представлял, каково это заниматься сексом с тем, кто старше и выше по званию. Представлял это на коленях, локтях, как придётся бороться за место сверху, как придется доказывать, что количество нашивок ничего не значит. У них общего больше, чем различий — одинаковые жетоны. Чимин коленом раздвигает ноги Юнги, опускаясь между его бёдер, и Юнги не сопротивляется даже из приличия, для галки, для сопротивления, которое он оказывает на всех воскресных совещаниях, отказываясь бомбить Харан. — Вы сабмиссив, полковник? — спрашивает Чимин, нависая губами над ухом. — Ты не найдешь у меня в комнате кляпа, чтобы проверить. Низкий голос Юнги звучит возбуждённо, Чимин впервые слышит его таким ломким. Он хрипит от хватки на горле, и отчего-то Чимин уверен, что Юнги хватит сил в его небольшом теле спихнуть с себя в любой момент. Рёбра Чимина открыты, острые колени Юнги обнажены, один меткий удар в печень — Чимин слетит по инерции на пол с низкой постели. Но здесь, в комнате полковника, в его кровати, Юнги не ведёт войну. Его просчитанная тактика — опустить руки и отдать весь контроль, не отталкивать от себя, когда лейтенант нагло хватает за грудки и вжимает в каменную голую стену. Чимин думал, что получит по лицу, и на этом закончится их с Юнги что бы это ни было. Но Юнги лежит под его руками, и Чимину плевать хотелось на повышения, звания, регалии, пока такие, как Юнги, раздвигают под ним ноги. Единственный холод в комнате — жетоны, повисшие с шеи Чимина. Единственный источник света — керосиновая лампа, нет окон. За дверьми кто-то ходит, сгребая все бумаги и вещи в дорожные сумки, пока тот, кто приказывает, открывает рот под пальцы того, кто умереть готов за своего командующего. Чимин трахает рот Юнги указательным и средним, смотрит на то, как его губы красиво обхватывают руку, а горло спазмируется с характерным звуком, когда фаланги заходят слишком глубоко. Из смазки здесь — только масло, и Чимин, резко закрывая Юнги рот, быстро проталкивает в него два, из вежливости или солидарности — не знает. Он не уверен, что хочет сделать Юнги приятно. Он не уверен, что это можно назвать влюблённостью — обожание до той степени, когда хочется разрушить. Хочется уничтожить весь отряд, хочется заставить доверять только себе одному, оглядываться только на себя одного. А Юнги — никогда больше не приставлять дуло ко лбу, а открывать рот под пистолет и соглашаться, верить, что Чимин не спустит курок. У Чимина стоит так, что больно, но он размеренно трахает Юнги руками, смотря на его поплывшее лицо. Его взгляд давно потерян, смазка с розовой головки его члена капает на живот, в Юнги не осталось ничего от полковника, кроме знания Чимина. Этого важного, но такого хрупкого напоминания, что Юнги способен убивать, Юнги — старше лет на десять, Юнги — старше на десятки психологических травм. Чимин сгибает в нём пальцы, а Юнги только вздыхает, не стонет, потому что даже в состоянии, когда хочется забыться, он помнит, где находится, и что за дверью врагов больше, чем союзников. — Вас давно не трахали, полковник? Голос Чимина без издёвки, но он чувствует мерзкое выражение своего лица. Оскал, подрагивающую улыбку, тёмный и тяжёлый взгляд, целящийся в Юнги чётче, чем barrett mrad. Если Чимину и хотелось убить Юнги когда-то, то не на пробежках, не на круговой поруке, не на пылких речах, толкаемых перед всеми, кто выходит ежедневно в города, отстреливать смертников, а сейчас. Выгибающегося, тихо и согласно стонущего, пытающегося свести ноги, чтобы бёдрами коснуться собственного члена. Юнги тянется руками к себе, и Чимин отпускает его лицо, чтобы ударить по ладоням. — Нет. У Чимина не хватит рук держать Юнги, но тот, открыв глаза, посмотрев своим невозможным холодным взглядом, убирает их сам, заводит за голову и послушно оставляет выше подушки сцепленными в замок. — Так давно вас трахали, полковник? — повторяет вопрос Чимин, оставляя пальцы в углу губ Юнги. — Не хватает смелости. — У кого? — Не у меня. Чимин сгорает изнутри, рассматривая лицо Юнги с такого ракурса. Сверху вниз, в роли главного, без всей этой формы, без вшитой в кодекс чести вежливости. Юнги под ним, и у Юнги стоит так, будто он только что сошёл с центральной улицы уютного города, из бара под руку с другим мужчиной. Готовый, чтобы его вели и брали. Чимин заставляет себя обвести взглядом всё тело, пока есть возможность увидеть шрам в плече от пули, шрам на животе от полевой операции на аппендиксе, шрам на внутренней стороне бедра. Неровные ногти на некоторых пальцах от пыток, и едва заметный, тонкий шрам на лице оттуда же — тихая угроза вырезать глаз, убить возможность отстреливаться из винтовки навсегда. Но Чимин слышал, что Юнги никогда не любил винтовки по-настоящему. Чимин не знает, что Юнги по-настоящему любит. Жетоны почти бьют по подбородку, когда Чимин мерно раскачивается в нём, придерживая под коленями заброшенные на поясницу ноги. Чимин не знает, как хочется брать Юнги больше: любовно или жёстко, и он чередует две версии себя — ещё способную на чувства и ту, которой хочется больше, которой хочется всего. Хочется найти себя через тело другого. Хочется, чтобы Юнги отдался и сделал из него другого человека. Поднял его из этой пыльной грязи на вершину собственного самодовольства, интеллекта, уверенности в завтрашнем дне, которой у Чимина уже давно нет. Он не целует Юнги, хватаясь за его бёдра и натягивая на себя, в тишине снаружи обретая голос на ещё одну команду для Юнги — не сдерживать себя. Юнги запрокидывает голову и стонет, открывая Чимину торчащий кадык. Чимин умирает: вцепиться бы в него губами, но Юнги, даже с членом в заднице, остается полковником, и если на его всегда открытой шее будут следы — Чимин будет первым, кому снесут голову. Чимин оставляет следы в других местах. На крепких бёдрах, на тазовых костях. Он вбивается в Юнги так сильно, что шлепки эхом отдают по комнате, а Юнги задыхается от попыток сдержать свой голос. Он морщится от боли, от удовольствия, от возбуждения, от того, что вырывается из него — просьба быть жёстче. И Чимину ничего не нужно, кроме разрешения сорвать себя с цепи. Единственная цепь, что остается на нём — металлическая визитная карточка, по которой опознают его тело. Юнги красиво смотрится сзади, с волосами, сжатыми в ладони. Чимин не видит его лица больше, вытрахивая из него полковника, оставляя только «Юнги» без фамилии и наград, без необходимости принимать решения, от которых зависит судьба двух стран — родной и Пакистана. Чимину хочется верить, что он дарит Юнги спокойствие вместе с оргазмом, и что всё это не приведёт к ошибке под названием «любовь». Ей, чистой и настоящей, не место на войне. Но что делать, если война уже внутри? Она пропитала всё здесь, она забралась под кожу, в кости Чимина, она искорёжила и сломала всё, что могла. И новый он, в детстве боявшийся мужчин, что ростом под два метра, раскладывает под собой главного убийцу в стране, полной террористов. Чимин ложится грудью на сильную спину Юнги, придавливая его к кровати, держась, чтобы не кончить в нём. Я помню день, когда мне казалось, что это конец. Это был последний день Юнги в звании полковника. Крики и грохот очереди автомата со всех сторон давно стали привычной Чимину реальностью. Жар солнца, горячий ветер пустыни, запах мочи и дерьма, крови и металла, рвоты и разрушенных жизней — то, в чём он поселился ради идиотского желания помочь своей стране и заработать денег. Его желание — детское и неразумное, идеалистичное и наивное. В войне на расстоянии, на тренировках по стрельбе и постановочных боях был какой-то шарм, романтизм, героизм. Война казалась Чимину искусственной, но теперь он видит её настоящую, неприкрытую, голую и откровенную, вырывающую из него дыхание. Вокруг него много людей, но он чувствует себя одиноким. Он один против всего мира здесь, где друзей чаще подрывают, чем ты находишь время поговорить с ними. Где любовь — единственное, что причинит тебе самую сильную боль. Не пытки, а знание, что ты можешь потерять того, с кем не можешь засыпать по вечерам. Знание, что тебя может не стать, и твой любимый будет рыдать над твоей могилой, пока не выплачет все слёзы и не убьет себя, до того, как это сделает кто-то другой. Распоряжаться своей жизнью можно только так, решая, когда и где она кончится. Чимин не хочет, чтобы она кончалась. Каждый раз, поднимая автомат, смотря через забрало на людей, отчаянно ненавидящих счастливый мир настолько, что готовы убить всех, взорвать их самолёты и поезда, Чимин молит Бога, в которого не верит, чтобы помог ему сохранить свою жизнь. Было бы что сохранять. Чимин уверен, что дома его уже никто не ждёт, что мать похоронила его досрочно, а отец, на словах хваля перед друзьями, в душе качает головой и осуждает. Чимин расстреливает одного террориста за другим, нажатием на одну кнопку забирая жизнь пусть и херового, но родителя, брата, друга, человека. В его голове уже нет ничего, кроме непрекращающейся молитвы вернуться обратно, к Юнги. В его уютную комнату, кабинет, на базу, защищаемую лучше, чем здание правительства. К человеку, уже не выходящему на поле боя, отслужившему своё с автоматом наперевес. Чимин кричит, ударяя прикладом женщину, поднявшую на него пистолет, и он знает, что должен пустить ей пулю в висок, но просто не может этого сделать. Он подвисает над бессознательной женщиной, понимая, что не имеет права спросить её, кто она, есть ли у неё дети, действительно ли она хотела убить его или просто в запале защищалась. Кто-то кричит его имя. Чимин забывает о времени и пространстве, резко поднимая голову, видя, как где-то вдалеке мужчина бросает гранату. Чимина кидает в прошлое, сильно назад, в событие полугодичной давности, где Юнги приставил пистолет к его голове. Ощущение неминуемой кончины воскрешается в Чимине, в качестве грунта используя всё, что связано с Юнги: их глубокие поцелуи, губы Юнги вокруг члена, долгие полуночные разговоры, никогда не касающиеся планов на будущее. Бежать некуда в открытой пустыне, единственные укрытия остались за спиной и впереди. Звук выстрела любимого пистолета Юнги сносит Чимину сознание, оставляет вместо него пустую оболочку. Душа улетает туда, где Юнги его однажды встретит — в Аду. Им не будет там жарко, здесь всё то же самое, только хуже: они смертные, варятся в котле Пакистана, огонь не думает слабеть, у войны нет конца. Чимину жаль, что он никогда не прощается с Юнги, уходя на задания, и ему так жаль, что он не сказал ему, как сильно успел полюбить за все ночи вместе, за те редкие дни покоя, когда ни одна ракета не проносилась со свистом над головой. Чимин видит летящую гранату и считает до её приземления секунды: 5, 4, 3, 2, 1. Оглушительный хлопок разрывает барабанные перепонки, но не отбрасывает ударной волной. Ударная волна создается изнутри вестибулярным аппаратом, заставляя упасть с ног, свалиться на песок и смотреть в небо. Птицы разлетаются там, проносятся чёрными пятнами под звуковое сопровождение долгого писка в голове. Во рту вкус крови, льющейся из носа, и Чимин не понимает, что не умер. В его реальности без звука есть только он, улыбка Юнги и вороны, мечущиеся в дыму и песке. Чимина давно ослепило солнце Пакистана и Юнги по утрам, каждый его стон оглушил Чимина до того, как это сделала звуковая граната. Но он не привык не слышать, лежать на земле, когда вокруг проносятся другие чёрные точки: военные и преступники, одни убийцы сменяют друг друга и никто не подаёт руку. Так Чимин понимает, что всё слишком плохо. Что они не вернутся домой. Рядом с ним падает труп человека, которого он видел каждый день в казармах, но сейчас, прибитый гвоздями в 180 децибел, даже не помнит его имени. В его голове звучит голос Юнги: «Вставай». Шатаясь, Чимин заставляет себя подняться. Ноги не слушаются, хочется вырвать всё, что есть в желудке, а глаза пульсируют от давления в голове. Чимин, не понимающий, что видит, шатается, будто ходячий мертвец, смотря на всё новыми глазами — глазами существа без способности мыслить, двигающегося по инерции. Когда в его грудь влетают пули, он не понимает, что происходит. Резкая боль в грудной клетке разламывает кости, бронежилет сдерживает косу смерти изо всех сил. Чимин падает снова, задыхаясь от своей защиты, принявшей удар пуль. Бронежилет сковывает грудь, не даёт дышать; Чимину никогда не было так плохо. Он воет, хрипит от боли, слыша свой голос где-то внутри черепной коробки, и больше ничего. Он умирает медленно и мучительно, эта пытка не прекращается, оставляя только желание сдохнуть наконец-то, без удушающего давления и звона в ушах. Чимин не понимает, когда чувствует, как его тащат. Его тащат по песку назад, под руки. Над ним голубое-голубое небо и лицо Юнги, приятная галлюцинация от удушья. Чимину хочется улыбнуться ей, но у него просто нет сил, и он дает тащить себя, как мешок с мясом и дерьмом туда, где его просто добьют. Галлюцинация садит его за стеной полуобвалившейся лачуги. Галлюцинация с лицом Юнги имеет сильные руки, срывающие бронежилет и наконец-то дающие вдохнуть чуть свободнее. Чимин знает, что на его груди расплывутся синяки, скорее всего его рёбра сломаны от пуль, но собственное тело даёт ему ещё одно знание — Чимин узнаёт Юнги, когда его ладони сжимают щёки, берут за лицо. Они смотрят друг другу в глаза. Полковник и лейтенант, между ними пропасть в наградах и обязанностях, но они воюют на одной войне, и Юнги проигрывает. Его страна проигрывает, проигрывают его люди, и он здесь капитан, тонущий со своим кораблем. Чимин видит в его глазах страх, но страх не за корабль, а за жизнь Чимина. Грубоватые руки Юнги снимают с Чимина каску и любовно зачёсывают волосы назад. Ладони целуют Чимина вместо губ, убеждаясь, что он жив, что единственная кровь — из носа и ушей, а сердце бьётся. Чимин не уверен уже, хочется ли ему жить дальше. Его единственное честное желание — оставить последнее воспоминание вот таким, наконец-то наедине посреди дня, под свистом пуль и звуковых гранат, но вместе. Юнги коротко прижимается лбом ко лбу. Чимину кажется, что он слышит. Но он только читает по губам. — Не двигайся. Это приказ. — Если тебя найдут…. Юнги вкладывает в его руку пистолет. — И их будет слишком много — убей себя. Юнги снова гладит по голове, снова берёт за лицо, заставляя смотреть, фокусировать и собирать по крупицам последние остатки внимания. Юнги держит Чимина в своих руках. Единственный человек, кто не причинил никакой боли, срывается с места, разбивая сердце. Чимин не успевает согласиться с ним, приложить ладонь к виску и отдать честь, поклясться в верности. Не успевает признаться в любви. Он смотрит в спину Юнги, как тот теряется за углом здания, и в этом жесте — искреннее милосердие. В заряженном пистолете в ладони, в расстегнутом бронежилете, в том, чтобы умереть где-то там, на расстоянии, далеко от друг от друга и не видеть побелевшие радужки глаз, вываленный изо рта язык. Чимин чувствует, что плачет. Но не знает, почему. Он сидит, смотрит в пустоту пустыни и плачет. Просто так, пытаясь снять напряжение с головы. Ему только больно физически, не морально, в душе уже нет места для горя и тоски. Один выстрел — и он мёртв, вот и вся ирония человеческой жизни. Она так легко рушится, легче только свергаются правители, системы, режимы. От неё не остается ничего: у Чимина нет детей, нет собаки, нет своей квартиры. Чимин умрёт, и ничего не изменится ни здесь, в Пакистане, ни дома — всё просто завертится. Здесь будут новые полковник и лейтенант, кто-то другой будет заниматься любовью в их с Юнги постели, и его жетоны останутся висеть на почётном столбе в каком-то музее, как одного из тысячи, отдавшего жизнь за родину. Слух возвращается вместе с тем, как кончаются слёзы. Он возвращается неуверенно, смущенными шагами первоклассника по новой школьной плитке. Он забивается в туалете, не решаясь выйти из кабинки, чтобы познакомиться со своим новым классом и учителем. Чимин вспоминает своё детство, сжимая и разжимая оружие, считая про себя проклятые 5, 4, 3, 2, 1, отсчитывая свою жизнь назад год за годом. Хмурясь, Чимин уже и не помнит, какой была его жизнь. Она разделилась на две остановки: до войны и до полковника Мина. Третья где-то совсем близко. После того, как полковника не станет. Когда звуки выстрелов стихают, Чимин выползает из укрытия под руку со звоном в ушах. Звон ведёт его поплывшим зрением, покрасневшими глазами искать Юнги взглядом. Чимин уверен, что найдет его труп, но он видит Юнги живым. После того, как кончаются пули, в ход идут ножи, и Чимин смотрит, сидя на коленях на песке, как Юнги хищной кошкой бросается на мужчин. Маленький рост даёт преимущество, о котором знает Чимин, но он не знал о том, почему Юнги прозвали самым страшным человеком в Пакистане. Чимин не отрывает взгляда, поражённо смотря, как тот, кто отдаётся ему в постели, перерезает одно горло за другим, выбивает оружие мастерски и, не давая убежать, бросает подобранный с земли нож прямо в спину. Чимин видит, как Юнги молит о пощаде женщина, которую Чимин не смог добить. Юнги добивает её, видя раньше Чимина, как она тянется под подолы своей юбки за пистолетом. Здесь нет доверия — Юнги не верит никому, идеальная машина для убийства и полковник, благодаря которому границы Пакистана остаются чёткими, а война не выходит из этой хрупкой стеклянной банки. Он закупоривает эту бутылку с собой. Его руки по локоть в крови. В крови всё его лицо и волосы, и он, будто безумный, армия из одного солдата. Чимину хочется верить, что Юнги такой, чтобы защитить его. Но Чимин, как и Юнги, уже давно не верит ни во что. Я никогда не думал, что буду трахать бригадного генерала. Через неделю Юнги повысили в звании официально. Чимин изо всех сил пытается не улыбаться и изо всех сил пытается держать спину ровно. Сломанное ребро подначивает поднять плечи и ссутулить спину, но Чимин не позволяет себе этого, не на важном дне для Юнги, когда его страна, пусть и символически, награждает его. Маршал Ким прибыл из самой столицы в разгар войны, в душную Бесиму поднять флаги в отбитом храме. Чимин гордится Юнги, но встречаясь с ним взглядом, он знает то, чего не знают остальные: родители, сестры и братья, друзья, люди на той земле, прославляющие армию, защищающую от террористов. Что Юнги — простой человек. Для маршала и прибывших зелёных новобранцев он — герой, набор из шрамов и поступков, у которых есть только громкое название, газетный заголовок. Человек без лица, звание с фамилией, но не кровь и каждый прилюдный расстрел, который Юнги не давал проводить никому другому. Помня, как он нашёл Юнги, плачущим посреди горы трупов, Чимин не смотрит на медаль на его груди. Медаль эта — не больше, чем кусок металла, обесцененная железка-монетка ценою в несколько трупов. Она не расскажет, как Юнги убивал своих друзей, как он избивал предателей, как пытал тех, кто закладывал бомбы под полом домов президентов. Как, хватая за майку, оттаскивал сержантов, лейтенантов, капитанов и майоров от женщин Пакистана. И как пытался отплатить им за унижение деньгами и билетом в Кувейт, где тише. Ни одна награда не расскажет, что чувствовал Юнги, вкладывая пистолет в руку любимого. Через месяц, когда ребро срослось, я паковал вещи в Афганистан. Меня, как и многих других, перевели. Когда они вернутся домой, думает Чимин, они начнут другую жизнь. Нормальную жизнь, подальше от Пакистана, Афганистана, Ирана и Ирака. Заведут собаку, может быть — ребёнка, будут жить на пенсию ветеранов, в квартире, подаренной государством. Чимин будет смотреть на уродливые шрамы на теле Юнги. Будут смеяться вместе над каждым из них и знать то, что никогда не узнает ни президент, ни министры, ни белые воротнички, засевшие в небоскребах своих офисов, сравнивающие курс доллара со временем последних ракетных залпов. Юнги прикладывает ладонь к виску, и за ним, дружным хором, с синхронным ударом ступней по земле повторяют жест те, кто служил под его началом, прощаясь перед долгой дорогой в Афганистан. Чимину будет не хватать Пакистана, и в своей голове он звучит как глубоко травмированный человек. Но он улыбается искреннее, прощаясь и садясь в машину, на водительское сидение бронированного внедорожника, отправляющегося к следующей остановке — взлётной полосе. Открывается дверь, и только тогда Чимин откидывается на спинку. На переднее сидение садится Юнги и, плевав на нормы и порядки, забрасывает ноги на панель автомобиля. — Прямо в обуви? — с иронией в голосе спрашивает Чимин. Я не помню, что Юнги ответил мне тогда. Что-то про то, что ему нужны ботинки потоптаться на флаге собственной страны, пока никто не видит.