А во что веришь ты?

      По стеклу стекает капля за каплей дождь. Он разбивается на мириады маленьких звёздочек, усыпая промокших до нитки прохожих. Они спешат, бегут, думают о чем-то своем, а я наслаждаюсь теплом твоего тела и крепким горячим чаем. Провожу пальцами по твоим волосам — золотые кудри ложатся волнами, спадают тебе на лицо. Ты смешно морщишься во сне и пытаешься сбежать от щекочущего носик локона. Убираю его, вдыхаю твой запах — ландыш и гроза. Они мешаются в своем одновременно близком и противоречивом сочетании и сводят меня с ума. Ты мой наркотик.       Ты мой мир.       А за окном буря вступает в силу — и вот уже молнии разрывают черно-синий небосвод, а гром бьёт по ушам. Вздрагиваешь под моими руками и шепчешь что-то одними губами, беспокойно ворочаешься, прижимаешь мою ладонь к себе, будто ищешь защиты. — Тшшшш, все хорошо, — успокаиваю ее тихим, едва слышным в отзвуках грома голосом. Но моя маленькая девочка не успокаивается — кажется, кошмар в ее голове все больше и больше расправляет свои щупальца. Крупные капли дождя бьют по стеклу, а по твоей щеке из-под прикрытых ресниц стекает слезинка. — Тань, просыпайся, — шепчу тебе на ухо, но ты вся там — в своем страшном мире. Мечешься под моими руками, а во мне где-то в глубине солнечного сплетения что-то противно ноет. И я готов отдать все, что имею, любому богу или продать душу демону, чтобы мы сейчас поменялись местами, и ты не видела своих жутких снов. Прижимаю тебя к себе всем телом, оставляю хаотичные поцелуи на шее и лице и бесперестанно зову по имени. «Тина, Тина, Таня» гуляет ветер по всей квартире и уносит с собой в грозу. Ты просыпаешься: смешно открываешь один глаз, жмуришься, прячешься в моих объятиях от света лампы. — Тебе кошмар приснился, — отвечаю ей на незаданный вопрос. — Спасибо, — благодарит она и поднимает свои глаза на меня. Я утопаю. Бирюзовые волны моря уносят меня все дальше и дальше, и я теряюсь в пространстве. А ты улыбаешься — и вновь спасаешь меня. Раз за разом. Если уйдешь — захлебнусь. — Что тебе снилось? — Вчера. — Наше вчера? — удивляюсь, вспоминая тот день. Все утро мы дурачились, ты учила меня жарить свою фирменную картошку, а потом я кормил тебя ею, а ты сопротивлялась, у тебя ведь диета. «Глупости все это. Ты и так самая красивая», — повторял тебе каждый раз на твои отказы, и ты сдавалась. Днём мы писали песню на студии, и я чувствовал себя влюбленным подростком, готовым достать звезду с неба по первому желанию. Наверное, теперь я вечно молод, потому что ты  — мой единственный закон, внепространственный, вневременной. Наши голоса сливались в единую гармонию, и мне казалось, будто каждым словом мы касаемся друг друга, будто вживую, нагие, наедине. Наверное, наша песня не станет номером один в хит-параде, но только лишь за то, как сверкали твои глаза, как ты звонко смеялась, вспоминая нашу историю, я готов был выпускать эту композицию вечно, каждый день. А вечером, мы сидели у горящего камина, смотрели на огонь и пили вино. Я сцеловывал красные капли с твоих губ и пьянел тобою. Заснула у меня на коленях на бархатном ковре и я отнес тебя в спальню, укутал пледом и отказался отходить хоть на секунду. Мне казалось наше «вчера» — вот то, что я искал. — Нет, — ты отрицательно мотаешь головой из стороны в сторону: — не то вчера. А там, где мне когда-то было плохо и одиноко. Обещай, что никогда не уйдешь?       Смотришь на меня отчаянно, сжимаешь мои пальцы в своей руке очень крепко, словно собираешься удерживать до последнего, если я сейчас соберусь тебя бросить. — Глупышка ты, Кароль. Вот куда я от тебя теперь денусь?       Целуешь меня в уголок губ, кладешь голову на плечо. Мы сидим в тишине, только гром и ветер за окном. — Знаешь, — неожиданно говоришь ты, — а я больше не читаю молитв.       Я удивлённо вскидываю брови, знаю, как важно для тебя было иногда просто постоять в тишине и проговорить несколько слов, обращенных куда-то к небу. Ты объясняла, что находишь в этом умиротворение, что вера — неотъемлемая часть твоей души, которая позволяет переживать все проблемы и неудачи. — У меня теперь не выходит, — она шепчет немного растерянно, но все равно продолжает: — Раньше я смотрела вверх и думала, что там точно лучше, спокойнее, а сейчас я чувствую себя воровкой, которая украла у всех всевышних их счастье и никому теперь его не отдаст. — Ну, значит мы оба преступники.       Смеёшься и укрываешь нас двоих, грабителей лучшей жизни богов, одеялом. А на твоём пальце блестит кольцо, которое раз за разом напоминает мне о том, что я, наверное, самый удачный вор из всех, что есть на этой чертовой планете. Мне плевать, где жить — в аду или в раю, мне не нужен Бог или Дьявол за спиной, которые будут исполнять мои желания. Во мне нет места для веры ни в кого, кроме НАС.       Неожиданный тихий стук в дверь. В проеме показывается голова Вени. Он стоит в пижаме, босой, с опаской поглядывает на окна, в которых иногда отблескивает свет молнии, и жалобно тянет: — Мааам, Дан, можно к вам?       Тина улыбается, подзывает к себе сына, я откидываю край одеяла и укутываю прижавшегося к нам мальчика, треплю его по волосам, а он только сильнее обнимает меня и Тину. Мы молчим и просто наслаждаемся тем уютом, который дарит каждый из нас друг другу. Так ведь должно быть в семье? И я отвечаю себе миллионными «да» на этот вопрос. Гроза постепенно утихает, и я замечаю, что на моем плече и груди мирно посапывают два самых родных мне в этом мире человека. И я знаю, во что я верю сейчас и во что буду верить завтра и послезавтра, что будет заполнять меня изнутри, не оставляя места ни для чего больше, — ты, Веня и наша маленькая принцесса, которая только-только зародилась в твоём животике, и о которой я узнаю уже только на следующий день.