dreams about

      Утренний Сендай свежий, тихий и уютный; в их квартирку, крохотную, ложатся первые лучи солнца, и Ойкава наблюдает за ними сквозь крупицы пыли, витавшие в воздухе. Он готовит две чашки кофе, горячий пар обжигает его ноздри, и улыбка просится на лицо сама собой. На подоконнике красными пятнами цветут ликорисы; он всегда мечтал посадить их у себя в большом саду, но маленькая кухня с кучей горшков его так же вполне устраивала.       Из ванной выходит Иваизуми, вытирая волосы белым душистым полотенцем, и резко встряхивает головой, совсем как…       — Ива-чан, ты что, собака? — тихо хихикает Тоору, ощущая, как его талию сжимают в грубом объятии.       — Собаки больно кусаются, ты знал? — поддразнивает Хаджиме, утыкаясь лицом в изгиб светлой шеи.       Ойкава рефлекторно выдыхает, кожу берёт дрожь, предвкушенная, мелкая, едва ощутимая, но быстро сошедшая, когда к его губам прикасаются чужие, целуя нежно и ласково, совсем как в их первый раз.       Кофе дымится, омлет подгорает, но они продолжают лениво целоваться, пока их ног не касается что-то мягкое, круглое, покрытое шерстью. Это был белый американский шпиц, вечно требующий внимания — самое то для Ойкавы, который жить не мог без чьих-то объятий.       У него на пальце — тонкое кольцо, подаренное Иваизуми на их пятую годовщину, оно сверкает в лучах солнца, ослепляя глаз, и парень переводит взгляд с собственных рук на крепкие предплечья своего парня, уже безо всякого смущения, и улыбается ему в губы, чувствуя, как чужие пальцы ползут под тонкую футболку, легко проходясь по кубикам на животе.       Яйца сгорают на сковороде, и оба парня разочарованно морщатся, когда приходится отлепиться друг от друга и вернуться к человеческому завтраку.       Тоору смотрит, как Хаджиме орудует палочками, наивно пытаясь перехватить ими кусочки омлета; у него, очевидно, не выходит: еда вываливается тому на колени как раз за секунду до соприкосновения со ртом. Парень смеётся, на что получает убийственный взгляд исподлобья, и он запоминает этот кадр, как мгновение чистого светлого счастья.       Тоору смотрит на Хаджиме и думает: «Я люблю тебя, Ива-чан. Спасибо тебе, что любишь меня в ответ», но вслух этого, конечно же, не произносит.       На дворе стояла холодная зима, свет от старой еле горевшей лампы тускло освещал бледное лицо Ойкавы, который лежал на старой потрёпанной кровати, мечтая о своём наилучшем будущем.       Они познакомились год назад, ещё до его травмы, когда Иваизуми перевёлся к ним из другой школы. Он зацепил его всем и сразу: и загорелыми накачанными мышцами, и острыми улыбками; злыми, по-настоящему возбуждающими взглядами, и даже запах моторного масла, пропитавший его кожаную куртку, не казался чем-то отвратным.       За Тоору бегали десятки девчонок, а он тащился по какому-то вонючему мотоциклисту, не знающему ни понятия о жалости, сочувствии и мягкости. Он легко делал эти выводы, ощущая, как чужой влажный язык останавливается на его выпирающем кадыке, заставляя напрячься, запрокинуть голову и стыдливо покраснеть, не в силах скрыть собственного стояка. Хаджиме возбуждал его, как течную сучку, но никогда не доводил дело до конца.       Он водил его в какое-то мудацкое кино под открытым небом, где крутили старые фильмы об инопланетянах (как он узнал позже, Иваизуми каждый раз «договаривался» с владельцем этой автостоянки, чтобы на экран выводили его любимые франшизы), возил по ночному городу, разгоняясь до такой скорости, что каштановая гейская чёлочка прилипала ко лбу, точно так же, как и его член после тесных прикосновений ладоней Хаджиме. Они курили травку, пробитую за самую низкую цену, выезжая за город, к обрывистой поляне, где разливалась длинная тонкая река, вдоль которой росли высокие-высокие камыши; они прятались в этих камышах, ловя лихорадочный кайф от дешёвой шмали. Однажды этот идиотский мотоциклист, нанюхавшись спидов, рванул в воду, потянув за собой и испуганного Тоору.       У Хаджиме потом синяки на щеках две недели не сходили, но тот казался довольным.       Их первый раз случился как раз после первого отборочного матча на национальные. Атмосфера счастья, бушевавшего адреналина, желания продолжить сражение и выместить куда-то всю энергию, до сих пор копившуюся в теле, — всё это взорвалось одним ярким хлопком прямо в тесной и душной мужской раздевалке сендайского спортивного центра, за пределами которого их терпеливо ждали репортёры с камерами, чтобы узнать, а что же всеми любимый и почитаемый капитан Аобы Джосай чувствует, пройдя во второй тур?       А капитан Аобы Джосай чувствовал, как двигаются чужие пальцы в его собственной заднице; он чувствовал возбуждение, страсть, огонь и фейерверки, плясавшие в глазах. Иваизуми смотрел на него с дичайшим восхищением («Ты хоть знаешь, сукин сын, как возбуждают твои отвратительные подачи? Видел ли ты свои стройные белые ножки? А задницу, эту грёбаную задницу, которую так и хочется оттрахать? Ты хоть представляешь, каково это — сдерживаться, играя с тобой в одной команде?» «Как ты можешь, Ива-чан?.. Я на тебя полагаюсь, ты ведь мой ас, а ты…»), еле сдерживаясь, чтобы не порвать девственного сладкого мальчика прямо здесь и сейчас.       Ойкава стонал и извивался, цепляясь руками-ногами за Иваизуми, пытаясь скрыть никак не сходящую боль в спине и ниже, но оказался совершенно расстроен и удивлён, когда боль всё же утихла.       — Ты плачешь, Дерьмокава, — обрывисто и зло сказал ас; по тону было непонятно, на кого тот злился — на себя или чёртового идиота Ойкаву. Парень вынул пальцы, отцепил от себя чужие руки и опустился на колени между длинных капитанских ног, широко разводя их, лаская руками. — Не плачь, когда я рядом, окей? Только если от счастья, — добавил он, прежде чем вобрать мягкий член в рот.       Тоору всхлипнул, твердея, краснея, плача.       — Не плачь, блять, — повторил Хаджиме, двигая головой быстрее, глубже и грубее. Пальцы на секунду сжали основание и тут же спустились обратно к отверстию, входя заново, на этот раз намного медленнее и плавнее.       Ойкава окончательно забылся от перепиравших его чувств, шепча «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», как мантру, желая лишь кончить, и желательно от толчков чего-то побольше и потолще внутри себя.       — Прошу… — молил он, жалобно смотря на то, как Иваизуми сжимает зубы на его достоинстве, даже не думая о том, чтобы продолжать сосать. — Хочу…       Ас с немым вопросом поднял на него взгляд.       — Хочу твой член, — Ойкава зажмурил глаза, не веря собственным ушам, — хочу тебя, Ива-чан!       — Только если пообещаешь мне кое-что, — Хаджиме ставил условие, выдержав небольшую, но ощутимую паузу, — Не плачь больше, когда я рядом, ладно? — продолжил он на удивление ласково, проводя ладонью по острому подбородку капитана, оставляя между их губами всего миллиметр до поцелуя.       — Обещаю, — низко прохрипел Тоору, едва осознающий, что говорит, и прижался к парню настойчивым, глубоким, просящим поцелуем; а тому больше просьб было и не нужно.       Время шло, и Ойкава всеми усилиями сдерживал данное обещание: он не плакал, когда его раскладывали на грубом старом ковре, или прижимали к твёрдой стене; или когда его, уставшего, измождённого, убитого, нежно обнимали со спины, шепча на ухо «Эй, Идиотокава, тренировка уже давно закончилась», и отвозили домой, где не было ни родительской мозготрёпки — были лишь горячая ванна и глубокий, крепкий сон в ощущении защиты и комфорта.       Он не плакал, даже когда лежал на мигом затихшей площадке, чувствуя, как рвутся связки в его правой икре.       Они проиграли по его вине.       Они упустили последний шанс сыграть на национальных.       Они все столпились над ним, плача, жалея, сочувствуя.       А он проебал своё будущее.       И не выронил ни ёбаной слезинки.       — Это была случайность, — холодно заключил Иваизуми, делая глубокую затяжку. Мороз пробирал до костей, и дым в лёгких просто идеально с ним сочетался. Он выдохнул лишь спустя несколько секунд, прикрывая глаза. — Будешь?       — Буду, — пробубнил Ойкава, не вставая с больничной койки.       Хаджиме подошёл к постели, сел на неё, прикурил парню с собственной сигареты.       За окном не было ни намёка на солнце, как и в душе Тоору.       Вот только Иваизуми почему-то улыбался.       — Зато ты наконец прекратишь изводить себя. Ну не станешь ты профессиональным волейболистом, и? Одной хуйнёй больше, одной меньше.       Это звучало как грёбаная издёвка.       — Одной хуйнёй станет меньше, когда ты нахуй съебёшься отсюда, — зло выпалил Ойкава, осознавая, что может разрушить этой фразой последнее, что осталось целым в его изрубленной жизни.       — Ну да, — легко согласился Хаджиме, — вот только я не съебусь.       Капитан взглянул на него мокрым взглядом, едва сдерживающий коктейль из злости, любви и благодарности, совершенно позабыв о сигарете, что уже истлела и обожгла ему пальцы.       — Идиот, — засмеялся ас, но сдул весь пепел с одеяла. Придвинулся ближе, зарылся рукой в каштановые волосы, растрёпанные и не мытые с самого матча, — Чего уставился? Не буду я тебя целовать, — отчеканил он, заправляя непослушную прядь за его ухо.       — Ива-чан! — возмутился Ойкава, — Тогда я сам это сделаю!       — Ну валяй.       Они целовались ещё, наверное, сотню раз, долго и коротко, со стонами и без, улыбаясь, смеясь, жмурясь и хмурясь от переполняющих эмоций; Иваизуми шептал «Какой-же-ты-чёрт-возьми-красивый» каждый раз, переводя взгляд на эти красные, распухшие и зацелованные губы, на которые так залипали все девчонки. Доставшиеся ему. Ему одному. И он оставлял десятки меток, засосов и укусов на бледной коже Тоору, чтобы все видели: есть кто-то достаточно сильный, чтобы оставлять на его теле синяки; достаточно сильный, чтобы разбить лицо любому, кто посмеет хоть слово сказать его капитану.       Когда Хаджиме продолжил играть в волейбол с командой, ходить на тренировки и даже получил награду MVP сезона, Ойкава искренне радовался за него, стоя рядом: в одной руке — костыль, в другой — его рука.       А потом они шли в паб, где нажирались в говнину, отпускали друг другу грязные шуточки, не замечая даже, как Маки снимает их на камеру, и загадочно уходили в тесный туалет, чтобы отлить. Вдвоём.       Тоору любил целовать Иваизуми: проводить языком по губам, от края до края, беря в рот то верхнюю губу, то нижнюю, любил прокусывать её, пуская кровь по сильному подбородку своего парня. Он научил его целоваться при встрече и расставании («Ну, а что? Это ведь приятнее, чем рукопожатия, Ива-чан»), целоваться на переменах, на крыше и в столовке, а потом, вечером, передавать бутылку для первого глотка именно ему, а не кому-либо ещё.       Они всегда много целовались.       Кроме одного вечера.       Прошёл уже почти год с тех пор, как Ойкава начал любить своего аса, и он ни капельки не завидовал, когда тому пришло приглашение в профессиональную лигу Японии. Он не завидовал, не злился, — он не ебал, что ему делать, потому что он должен быть рад за парня, у которого теперь — будущее, деньги, нормальный дом, а не то однокомнатное безобразие, в котором он жил с раннего детства, и он, блять, действительно должен быть счастлив.       Так почему же ему так хуёво?       Иваизуми больше не целует его на переменах.       Иваизуми не приходит в их богом забытую курилку.       Иваизуми не забирает его на мотоцикле.       Иваизуми не провожает его до дома.       «Знаешь, Дерьмокава, ты, конечно, очень крутой и всё такое», Ойкава улыбается, «но твоя милая мордашка меня напрягает. Я буду провожать тебя домой, чтоб какие-нибудь уёбки не повелись на твои глазки», Ойкава отвечает: «Но ведь ты уже повёлся, разве нет?», за что получает пинок под зад.       Дома его ждёт спящая мама, второй год сидящая на антидепрессантах; дома его ждёт единственная рыбка в аквариуме, которая сдохла; дома его ждут таблетки и ненависть, лежащие на кровати с распростёртыми объятиями.       Его больше не пугает боль. Он чувствует её мимолётные укусы, но все они — ничто по сравнению с зубами Иваизуми. С языком Иваизуми. С блядскими руками Иваизуми Хаджиме, который его бросил.       Ойкава просыпается глубокой ночью: кровать проседает под чьим-то весом, из окна дует холодный ветер, смешиваясь с горьким запахом сигаретного дыма, пропитавшего куртку внезапного гостя. Вид у него был максимально заёбанный и уставший: он просто лёг рядом с Тоору, обнимая его, лаская шею губами и зарываясь лицом в лохматые волосы.       У Ойкавы мир в очередной раз перевернулся, он чуть не сдох этой ночью, и доказательства его смерти пропитали белую постель, но он всё равно не мог больше злиться на Иваизуми.       — Ива-чан? — обратился он тихо, приподнимая голову и всё же поворачиваясь.       Хаджиме прижался к нему губами, безмолвно отвечая на обращение, и пропустил язык внутрь, сквозь зубы, не обращая внимания на боль и выступившие капельки крови. Тоору сел на его бёдра, сжимая их собственными ногами, и уже сам стал инициатором нового поцелуя, куда более интимного, откровенного, чувственного: он целовал грубо и напористо, так, как никогда не позволял себе сам Иваизуми, и вкладывал в этот жест все свои чувства, накопившиеся за последнее время.       — Ойкава, — тяжело выдохнул парень, еле отрываясь от чужого рта, — я должен сказать тебе.       «Не надо, прошу»       — Я принял предложение, — он поставил точку, — В Токио уже выделена гостиница, вылет сразу после выпуска, в субботу. Семь утра.       — Вау, — сухо прокомментировал Тоору, слезая с чужих бёдер, — правда? Это очень круто.       — И ещё…       — Я очень рад за тебя, Ива-чан! — крикнул капитан, перебивая парня, и попытался выдавить из себя хотя бы подобие радостной улыбки.       — Ты куда? — Хаджиме приподнялся на кровати, наблюдая за тем, как Ойкава открывает щеколду на двери.       — Проветриться, — Ойкава уносится прочь, стоит только двери за спиной захлопнуться; у него рвёт желудок, режет в глазах и пульсирует в голове.       Ойкаве семнадцать лет, и у него больше нет будущего. Он больше не сыграет в волейбол, не снимет квартиру с Иваизуми, не женится на нём, они не заведут грёбаного американского шпица, и кофе тоже не будет; он не узнает, каково это — самостоятельно оплачивать коммуналку, встречать дорогого человека с работы; а ещё он не узнает, что у Хаджиме на руке теперь вытатуирована чёртова летающая тарелка НЛО, набитая в честь одного помешанного на космосе придурка, не узнает, что у Хаджиме в кармане куртки не один билет до Токио, а два, и что он договорился на двухместный гостиничный номер, а не одиночный.       Иваизуми бежит за Тоору, злой, расстроенный и уставший, прежде чем замечает, как тот выбегает на перекрёсток на красный.       У Ойкавы мутнеет взгляд от слёз, он бежит, не видя ни дороги, ни несущейся на него на бешеной скорости машины.       Он слышит родной голос, громкий и испуганный, и успевает лишь подумать «Я люблю тебя, Ива-чан».