Всего лишь ночь

Рубиново-красное вино в высоком бокале — единственная деталь, на которой хоть как-то удается концентрировать внимание, когда он находился так близко. Буквально в метре, стоит протянуть руку — и ткань белоснежной рубашки окажется смята кончиками пальцев, но Гарри не может протянуть руки. Он заворожен происходящим, опьянен теми несколькими глотками вина, которые успел сделать, прежде чем напрочь забыл о бокале в собственных руках. Эта комната — как образ из сна, давно желанного, но неосуществимого, вдруг стала реальностью и оказалась в разы лучше любых сновидений. — Предпочитаешь иногда не дышать для разнообразия? — насмешливо интересуется мужчина, возвращая его в реальность, и Гарри вглядывается в черты его лица, пытаясь найти в них того самого профессора, который был грозой школы на протяжении всего его детства. Пытается найти — и не находит, потому что здесь нет ни того образа, ни самого ребенка, для которого образ был устрашающим. Ребенок вырос. Вырос — и теперь вожделеет своего преподавателя до нервной дрожи и слепых пятен перед глазами. — Откуда это вино? — спрашивает Гарри, чтобы получить немного времени и прийти в себя, но окончательно теряет голову, когда профессор, усаживаясь в кресло напротив него, тихо и низко смеется. — Франция, — коротко отвечает он, машинальным жестом поправляя спадающие на плечи волосы, и это простое движение окончательно выбивает у Гарри воздух из легких. Все, что он делает, он делает завораживающе. Любой жест, любое случайное движение, любое произнесенное слово отпечатывается в голове плотно засевшим образом, который оттуда уже больше никогда не вытравить. Их взгляды — особый вид искусства. Ни одна фраза не способна передать то, что профессор выражает без лишних слов, вглядываясь в глаза Гарри так, словно заглядывает в самую душу, пристально и отчасти насмешливо, заставляя все внутри сжаться от осознания того, что этот мужчина смотрит на него. Личные покои профессора Снейпа — комната, при одном входе в которую у Гарри по телу разливается жар, а долгое нахождение здесь, да еще под пристальным взглядом Северуса, грозит как минимум скорым сумасшествием. Хотя этим грозит все, что связано с этим мужчиной, если не сказать, что Гарри уже сошел с ума окончательно и бесповоротно, и желания возвращать себе здравый рассудок у него не было. Более того, он бы воспротивился любому, кто попытался бы ему в этом помочь, потому что его безумие было настолько желанным, что и помыслить страшно. — Много не пей. Скажут, что я спаиваю студента, — усмехается Снейп, и Гарри упускает из виду тот момент, когда он оказывается слишком близко. Встать. Сделать вдох. Не сойти с ума. Вести себя не как восторженный подросток, а как тот, кто достоин стоять в этой спальне напротив этого мужчины и пить вино, которое он налил только для них двоих. — Я совершеннолетний, — напоминает он, причем вызов в голосе звучит так отчетливо, что Северус приподнимает бровь, сокращая расстояние между ними до одного шага, а затем мягко забирает из его пальцев бокал. Гарри ощущает, что еще немного — и он окончательно перестанет себя контролировать, но пока он еще способен на то, чтобы формулировать мысли, он отвечает, скользя по грани и от этого распаляясь еще сильнее. — Значит, из всего, что вы делаете со студентом, вас волнует только уличение в спаивании? Остро, настолько, что он даже не представляет, не получит ли за подобную дерзость по лицу, но при этом почти уверен, что мысль сформулирована правильно, и это провокация в чистом виде. — И что же я делаю? — Северус самодовольно улыбается уголком губ, отставляя на столик и свой бокал тоже, и терпеливо ждет ответа, пока его взгляд демонстративно скользит по лицу Гарри, задерживаясь на его губах, затем перемещается на шею — и резко возвращается обратно, заставляя того замереть, не произнеся ни единого слова. Один взмах палочкой — и комната погружается в приятный полумрак, который оттеняет и без того строгие черты лица профессора, на что Гарри смотрит — и не смеет оторвать взгляд. Он с ним. Он здесь. Он самым сдержанным и одновременно развратным взглядом в мире его соблазняет, и Гарри хочется верить, что он единственный человек в мире, удостоенный подобной привилегии. — Иди сюда, — наконец выдыхает профессор, притягивая его к себе за бедра, а затем склоняется к его лицу, касаясь губами губ, и шепчет, практически от них не отрываясь. — Что я делаю, Гарри? Поттер окончательно задыхается от эмоций, ощущая, как ему бесповоротно сносит крышу, и подается вперед, тянется за поцелуем, но Северус лишь ловко скользит губами к его шее, мягко проводя едва ощутимую дорожку, а затем резко впивается в тонкую кожу, вырывая из его горла неконтролируемый хриплый стон. — Черт… Ладони профессора скользят по талии Гарри, опускаются на его ягодицы, а затем он плавно, но уверенно притягивает его к себе еще ближе, неприлично близко, настолько, что соприкосновение, хоть и через брюки, оказывается слишком возбуждающим. — Боже… — Определись уже, кто из них, — мурлыкает Северус ему на ухо, попутно уводя в сторону кровати, но останавливаясь в одном шаге от нее, словно специально проверяет его выдержку. — Не передумаешь? — Издеваешься? — бормочет Гарри, поднимая взгляд на него, когда тот останавливается. — Да. — Зачем? — спрашивает он, не нуждаясь в ответе, и впервые за все время проявляет инициативу: тянется к его губам, но не успевает осознать, как в поцелуй его вовлекает уже Северус, причем стадию легких прикосновений губ они оба пропускают, моментально ныряя с головой в омут — с покусываниями, стонами и ладонями, блуждающими по всему телу безо всякого стеснения. У Гарри, который не так давно был уверен, что все это просто невозможно, срывает тормоза. Он ведется на одну провокацию за другой, позволяет впиваться в свою шею, завалить себя на атласное покрывало, навалиться сверху… Он просит большего, сам не зная, чего конкретно требует, но Северус, который секунду за секундой доводит его до безумия, кажется, идеально знает все, что нужно делать, чтобы тот ни на мгновение не приходил в себя. Свет все темнее, одежды все меньше, Гарри все слабее осознает, что происходит, но он готов отдать все, что у него есть, за то, чтобы это никогда не заканчивалось, потому что ничего подобного он до этого еще не ощущал. Резко становится нечем дышать, когда Северус, позволив стянуть с себя рубашку, которую давно хотелось с силой рвануть вниз и выкинуть куда подальше, наваливается сверху всем телом. Дальше — только ощущения, только чувства, только эмоции, причем он бы не смог сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Северус чертовски прав, рядом с ним несколько глотков вина — это слишком много, потому что настолько пьян Гарри не был еще никогда. И пусть эта ночь — всего лишь ночь, а не что-то большее, Гарри не хочет думать о том, что будет дальше, потому что сейчас он согласен даже на то, чтобы эта ночь была последней в его жизни, главное — чтобы она как можно дольше не заканчивалась, по крайней мере не в ближайшие несколько часов. Он слишком долго мечтал об этом, но слишком был уверен, что этого не произойдет никогда, так что поверить в то, что все происходящее — не бред его воспаленного сознания, ему придется намного позже, а пока он был намерен ощущать, запоминать и наслаждаться. Пока у него была такая возможность.