Разбитое сердце.

Торт поднял веки и не увидел ничего, кроме черноты. Как будто он вообще не открывал глаза. Из сна его вырвал чей то голос, но, проснувшись, он уже не услышал голоса, звуки или шорохи. Торд попытался уловить хоть какой-то, пусть самый слабый, свет, но не увидел ни лунного сияния, льющегося через окно, ни мерцания фонаря в конце коридора. Сплошная чернота. Он закрыл глаза и снова открыл их. Ничего не изменилось. Такая же тьма. <неужели я правда ослеп? > пронеслось у него в голове. Торд вспомнил, что его разбудил какой-то голос и он снова напряг слух, но ничего не услышал, и не понятно, существовал этот голос во сне или в реале. -где я? — рассеянно спросил себя Торд — как я тут очутился? И ответом на его вопрос пришёл звук. Тук-тук. И больше ничего. Тук-тук. Тук-тук. Стук его сердца, биение его пульса. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Торд медленно провёл языком по сухим, растрескавшимся губам и почувствовал во рту привкус металла. Нет, не металла. Кровь, его собственной крови. Торд хотел откашляться, но вместо этого вдруг яростно выдохнул, словно до этого он не дышал. Кровь заструилась по венам, а руки, и ноги, и всё тело закололо мелкими иголочками. <что происходит? — подумал он — что со мной случилось? Почему я так странно просыпаюсь? > К нему начали приходить воспоминания. Он жил со своими друзьями Полом и Патриком в особняке Ларссонов. Встречался днём с друзьями, учился скакать на лошади, стрелять из лука. Торд попробовал вспомнить, что же случилось дальше, но это было всё равно что восстанавливать в памяти яркий сон, который тает, едва откроешь глаза. Он чувствовал себя растерянно и сбиты с толку, потому что никак не мог ухватить и собрать воедино обрывки воспоминаний о собственной жизни. Он ещё ни разу не шевельнулся, но уже чувствовал, что лежит на длинной, плоской поверхности. Его ноги были вытянуть, руки аккуратно сложены на груди, словно кто-то специально уложил их так. Ларсона медленно разъединил кисти и положил их вдоль тела, чтобы ощущать поверхность, на которой лежал. Поверхность была жёсткая, похожая на необструганные деревянные доски, только очень холодные. <Доски не должны быть ледяные, — подумал Торд. — Они другие, они не такие холодные>. Сердце заколотилось у него в груди. Его охватил отчаянный страх. Ларсона хотел сесть, но тут же ударился лбом обо что-то твёрдое, всего в нескольких сантиметрах от его головы, и снова повалился на спину, мораль от боли. Он прижал ладони к на висим над ним доскам. Сейчас лишь сутки пальцы могли послужить ему глазами. Но доски были сплошными, без трещин и разъёмов. Ладони тут же взмокли, дыхание сделалось коротким и прерывистым. Изогнувшись, он рванул вбок, но там тоже были только доски, почти вплотную к телу. Его захлестнул ужас. Он забил ногами, заколотилось кулаками. Но доски окружали его, смыкались со всех сторон. Торд застал от отчаяния, страха, гнева. Он царапал и бил, он выкручиваться и рвался, но вырваться не мог. Он был заперт в длинном, плоском деревянном ящике. Тогда он прижал лицо к самому углу ящика и стал нюхать, как зверёк, попавший в западню, надеясь сквозь трещины и щелипочуять запахи внешнего мира. Торд признался в одном углу, потом в другом, но запах вокруг него был одинаковым. <земля, — понял он. — Со всех сторон сырая, гнилая почва. Меня похоронили заживо! >