Красные маки

      Мартин Берроте, маленький и слабый сицилийский мальчик, в глазах своих сверстников он с малых лет был чудаком, которого не брали в игры, если только он не собирался считать очки; дружбы с которым стыдились, а когда его худенькая фигурка появлялась на горизонте, закатывали глаза и, косясь исподлобья, стремились сделать вид, что не заметили. Мартин Берроте привык к этому отшельничеству, со временем это даже стало казаться ему преимуществом — по крайней мере, не нужно было, краснея и смущаясь, рассказывать друзьям, почему рядом с ним вьется та девочка из параллельного класса, не нужно было придумывать отговорки, чтобы не идти в пятничный вечер гулять черт знает где, не нужно было бояться потерять авторитет, много чего не нужно было. И Мартин Берроте убеждал себя, что эти «не нужно было» перевешивали все то, что ему приходилось терпеть.       Тот самый день начался с пустой библиотеки. Мартин, как стереотипный ботаник, заходил сюда каждый день. Дома ему не давал заниматься отец, раз за разом напоминавший мальчишке о том, что в его возрасте каждый уважающий себя парень играет в футбольной команде, ну или на худой конец, хотя бы в бейсбол. Мартин упорно не понимал, как можно с таким азартом наблюдать за тем, как десяток потных парней носятся по полю как котята за пятнышком от лазерной указки. Он жил в центре старой Италии, где тесные улочки, одетые в брусчатку, создавались совсем близко поставленными домами, каждый из которых был настоящим шедевром. Ему было, на что смотреть, чем вдохновляться, где воспитывать эстетический вкус. Его занимала живопись, архитектура, инженерное дело, математика, но никак не лишенная смысла беготня в попытках забросить мяч подальше да поточнее.       Мать тоже не отставала от отца. Ее постоянные напутствия на тему того, как должен, по ее мнению, выглядеть мальчик, давили на мозг. Мартин был несколько обделен природной красотой, поэтому он уделял огромное внимание тому, как на нем сидел тот или иной предмет одежды. Когда он покупал очередную приталенную футболку с глубоким вырезом, мать сходила с ума, а стоило ей еще и рассмотреть во время стирки отметку на ярлычке о том, что она была куплена в женском отделе, она совсем начинала походить машину для нравоучений. Мартин знал уже все, что она могла сказать: и то, что его изобьют за ближайшим углом, и то, что в борделе проститутки одеваются скромнее (хотя, казалось бы, что плохого в лишнем открытом сантиметре кожи?), и то, что не мужское это дело — тряпки коллекционировать в шкафу. Не сказать, что Мартин одевался слишком уж вызывающе, но его подчеркнутая женственность не могла не бросаться в глаза.       Мартин старался не думать о том, что могли бы сказать родители, узнай они, что их сын еще и вздыхает по главному школьному задире (боже, как это клишированно!) — Луи Мерсьерру. Ориентация сына, конечно, не стала бы неожиданностью для них, но никто точно Мартина по голове не погладил.       Мартин был слишком молод и одинок, чтобы вполне успешно путать любовь и мимолетную влюбленность, чтобы считать учащенное сердцебиение при виде Мерсьерра именно чистой любовью. Маленький, глупый Мартин. Он погряз в своих мечтах и потерялся в воздушных замках. Некому было направить его, вырвать из этой детской наивности, заставить наконец обратить внимание на кого-то более подходящего самому Мартину. Так было до этого дня.       Его уголок в библиотеке был настоящим фортом — Мартин отлично видел проход между стеллажами поверх стопок книг, но входящий не имел возможности заприметить мальчика до того, как повернется лицом к небольшому столику с двумя стульями, за которым и расположился Мартин. Это давало ему преимущество в виде пары секунд, чтобы принять невозмутимое выражение лица и вытереть о штаны предательски потеющие при малейшем стрессе ладони.       Мартин ни минуты не переставал вслушиваться в шаги проходящих мимо; никто, собственно, и не собирался нарушать его уединение. Почти никто. Мартин четко услышал, как стук туфель резко прекратился, видимо, человек стоял прямо за стеллажом, буквально в метре от Мартина. Он весь обратился в слух, напрягшись, но больше ни единого звука не прозвучало. Звука-то не было, зато в одну секунду глаз парня ослепила яркая вспышка. Мартину хватило секунды, чтобы понять, что в него наглым образом пытаются попасть солнечным зайчиком. Мартин тихо вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, и ответом на это был шорох одежды нападавшего, а в следующий момент и высокий силуэт, обладателя которого Мартин никак не мог узнать. Когда тот встал так, что мог сам видеть Мартина, тишина нарушилась: — Прошу, извини меня, я не хотел сделать тебе больно, — парень напротив говорил торопливо, делая суетливые шаги в сторону Мартина, потирающего глаз. — Мне не было больно, я просто не ожидал, — буркнут тот в ответ и осторожно поинтересовался: — Тебе что-то нужно? — О, нет, совсем нет, я просто искал спокойное место, чтобы позаниматься, не был уверен, что здесь никого нет, решил проверить, — с этими словами он согнул руку в локте, демонстрируя небольшое зеркальце на раскрытой ладони. — Очень удобно, когда нужно выяснить, что за углом. — А еще очень удобно, когда нужно лишить зрения человека, — все так же колюче отозвался Мартин. — Можешь сесть со мной, если тебе принципиально, за каким столом заниматься.       Вряд ли этому парню требовалось разрешение, и он, снисходительно улыбаясь и на ходу небрежно одергивая пиджак темно-зеленого костюма-тройки, проследовал к свободному месту. Парень оказался учеником гуманитарного класса, и рядом с аккуратными чертежами для занятия по инженерной графике Мартина появились блокноты с рваными зарисовками и тетради с полотнищами текста, написанными небрежной рукой так, что порой заметки нельзя было разобрать.       Они провели в тишине час. Мартин весь этот час думал о новоявленном учебном напарнике, не решаясь заговорить первым, а тот, видимо, прекрасно себя чувствовал, погрузившись в писанину. В итоге Берроте не выдержал: — Послушай, я тебя впервые сегодня вижу, а школа ведь у нас небольшая, я всех знаю хотя бы в лицо. — Я только недавно переехал с семьей сюда, — он усмехнулся, — меня зовут Андрес, если тебе интересно, Андрес де Фонойоса. А твое имя…? — Мартин Берроте. — Очень приятно, Мартин Берроте, надеюсь, ты не сердишься на меня за то, при каких обстоятельствах произошло наше знакомство, — в глазах Андреса, однако, не было и тени раскаяния, только игривые огоньки, которые подчеркивали разбежавшиеся от уголков глаз мелкие морщинки-лучики. Внезапно Мартин осознал, что умирает от желания легко коснуться этих морщинок самыми кончиками пальцев. Как бы он ни гнал от себя эту мысль, она все равно съедала его изнутри. Мартин постарался собраться. — Нисколько, — стараясь соответствовать своему пафосному собеседнику, в каждом жесте которого была такая грация и изящество, с напускным спокойствием вымолвил Мартин.       Спокойствие было напускным потому, что сердце внутри парня твердо решило, видимо, вырваться на свободу и колотило по ребрам, как обезумевшее. Мартин надеялся, что это спокойствие поможет ему не выдать себя, и старался всеми силами уговорить организм подождать со своими причудами до дома. Разговор не клеился, но только Мартин испытывал от этого дискомфорт. Андрес, устроив лодыжку на колене своей второй ноги, погрузился в чтение какой-то потрепанной книжки с таким вниманием, что казалось, разорвись на школьном дворе мина, он бы и бровью не повел.       Мартин к тому времени начал медленно собираться, пользуясь сосредоточенностью Андреса, чтобы позволить себе рассмотреть каждую мелкую деталь его лица, одежды, рук. Андрес поистине был красив: густые мелкие кудри были аккуратно острижены и бережно уложены, благородные черты лица подчеркивались глубоким черным цветом глаз, пиджак был без единого изъяна, пылинки, волоска, его ногти были словно только что из салона, по стрелкам его брюк можно было проверять прямые на параллельность, а обувь как будто минуту назад вынули из коробки. Перед всей этой идеальностью Мартин чувствовал себя неловко — он выглядел, в сравнении с Фонойосой, мальчишкой, желающим только быть поярче и не знающим о стиле ничего. Берроте все оттягивал момент, когда придется уйти, до последнего, он нервно поглядывал на часы на руке Андреса, но не мог оторваться от разглядывания его. — Уже уходишь? — спросил, не отрываясь от книги, Андрес. — Да, мне уже давно пора, не хочу заставлять маму волноваться. — Хорошо, встретимся тогда позже? — Андрес говорил это так, будто парни были знакомы уже тысячу лет и их встречи успели стать совершенной обыденностью. Мартина это раз за разом выбивало из колеи. — Что? — он с немного глупым выражением лица поднял одну бровь, вынуждая Андреса продолжить. — Ну, мне кажется, мы неплохо провели время, может быть, стоит повторить? По каким дням ты тут бываешь? — Эм… По средам и пятницам. И иногда в воскресенье захожу, да, — не станет же он признаваться, что ходит сюда ежедневно, совсем пасть в глазах Андреса не хотелось. И с каких пор его вдруг стало заботить то, как он выглядит в чьих-то глазах… — Тогда до пятницы? — Андрес стал крутить в пальцах ручку, как будто издеваясь над Мартином, который на сей раз застыл, глядя на эти самые пальцы. — Тогда до пятницы, — эта фраза получилась немного нерешительной, но Мартину уже было так все равно.       Берроте спускался по лестнице, совсем слегка опережая садившееся солнце. Оно безмерно красиво освещало мраморные ступени, играя красками витражей, что украшали окна библиотеки и заставляли и без того беспокойное сердце Мартина трепетать. Сложно сказать, что именно поразило его в Андресе, то ли его уверенность, то ли одежда, то ли мягкий взор, а может, бархатный голос, который мог принадлежать талантливому певцу. Мартин отвлеченно подумал, что отдал бы все, чтобы спеть с ним. Конечно, Мартин отдал бы все за любую минуту близости с Андресом. Он проклинал свою нерешительность и слабость, что помешали ему хотя бы коснуться его сухой кожи, поймать взгляд, он был уверен, что Фонойоса все сам бы прочел в глазах Берроте, и тому не пришлось бы, заливаясь краской и теряя остатки самообладания, объясняться.       Наверное, сценаристы мелодрам называют то, в каком состоянии сейчас пребывал мальчик, «полетом на крыльях любви». Мартин и сам считал себя окрыленным. Внутри все желало жизни, требовало огня, страсти и нежности. Да, действительно, не слишком привлекательный мальчишка семнадцати лет мечтал сейчас о том, кто расположился тремя этажами выше в его убежище и (Мартин так на это надеялся!) думал о своем сбежавшем собеседнике.       Теплые волны вечернего воздуха ласкали лицо Мартина, освещенное блаженной улыбкой. Он радовался сейчас всему, что видел вокруг, взлетал на своих крыльях, подобно Икару, к самому солнцу. Но, насколько мы все знаем, постигшая Икара участь была неминуема. Поднимаясь к солнцу, будь готов обжечься и больно упасть на землю. — Эй ты! — Мартин старался не менять темп шага, чтобы не выдать волнения, надеясь, что все же обращались не к нему. — Ты глухой что ли?       Этот голос. Его ни с чьим не перепутать. Этот голос звучал в редких эротических снах Мартина, этот голос заставлял парня искать лицо его обладателя в толпе, и именно этот голос сейчас был так противен Мартину. Луи Мерсьерр. Мартин сейчас бы закатил глаза, поражаясь собственной слепоте в отношении этого придурка, но находясь здесь, на лужайке почти пустого заднего двора, скрытого от посторонних наблюдателей, он прикрыл их, молясь, чтобы все кончилось как можно скорее. — Ты мне? — эта фраза стоила Мартину всего мужества, что было в его сердце, заходившемся теперь от липкой, забирающейся под майку тревожности. — А что, похоже, чтобы тут был еще кто-то? — Мерсьерр, будучи на полголовы выше и так низковатого для своего возраста Мартина, заслонял собой небо. От этого его лицо оказалось в тени, и Мартин не мог разглядеть, как в глазах задиры мелькнула недобрая искра. — Какого черта ты тут щемишься, я тебя спрашиваю? До главного выхода топать далеко? — Я всегда здесь выхожу… — Так вот запомни, пидор, это место не для тебя, еще раз сунешься — я снесу тебе голову, понял меня? — в любой другой ситуации Мартин бы проглотил угрозы и двинулся в другую сторону, но лишь резкое обращение заставило его выйти из себя. — Как ты назвал меня, Луи? — О, так тебе нравится слышать это, грязный ты педик, да? — Мерсьерр обернулся, будто обращаясь к своим парням, что постоянно таскались за ним хвостом и скалили зубы, стоило их главарю опустить какого-нибудь восьмиклассника. — Так мы все можем тебе это повторить, раз уж ты так желаешь. — Нет, не желаю, я пойду наверное, ладно? — колени Мартина начинали подкашиваться, а ниже них ноги просто не чувствовались. Все тело будто становилось ватным и отказывалось слушаться. — Зачем? Мы приглашаем тебя на вечеринку в твою честь, красавчик, — кольцо здоровенных парней сужалось, не оставляя мальчику путей отступления. Впервые за долгие годы он так жалел, что не послушал отца и не пошел на футбол. Возможно, он в нем бы сейчас была бы хоть капля уверенности, что он сможет постоять за себя. На деле же, ему приходилось ограничиваться молчаливыми молитвами.       Не успел Берроте дойти до просьбы избавить его от лукавого, как в живот влетел кулак Мерсьерра. А потом еще один ударил его лицом о согнутое колено. Из носа хлынула кровь, а Мартин продолжал молиться. Он сбивался, путал слова, произносил «Аминь» после каждого слова, будто это могло его спасти, но не кричал и не звал на помощь. Кажется, глаза заливало кровью от того, что бровь над левым глазом была рассечена, но Мартин, пока еще стоя на ногах, уже не соображал. К слову, на ногах он тоже долго не пробыл. Рухнув на землю от удара подошвой ботинка в колено, Мартин закрыл голову руками и взывал к Господу с новой силой. Его продолжали бить руками, ногами, по лицу, груди, стараясь попасть носком в живот или по подбородку. Мартин из последних сил пнул ногой одного из обидчиков, но тот, ожидаемо, от такой дерзости только рассвирепел, и в следующую секунду Мартин услышал то, что заставило все его внутренности сжаться от подступившего в горлу мертвенного страха.       Щелчок открывающегося складного ножа. Мартин когда-то пытался вырезать из дерева фигурки, все навыки он уже растерял, но вот этот звук он запомнил отлично.       И этот звук говорил ему о том, что надо действовать, пока его лицо не изуродовали. Мартин вскочил на четвереньки, все так же прикрывая голову, но его мучители стояли слишком близко, чтобы дать ему хотя бы шанс выпрямиться, поэтому следующий точный удар локтем по спине окончательно оглушил мальчишку. Он был на грани сознания и забытья, уже ни на что не надеясь.       Но мольбы его были, наконец, услышаны. С переднего двора школы в сторону этой кучи сумасшедших обезьян, впятером напавших на одного своего сверстника, бежал спаситель, фигуру которого, видневшуюся сквозь ноги агрессоров, затуманенный молитвой и избиением разум Мартина принял за Иисуса.       Однако это не был Иисус. Это был Андрес. За ним бежал охранник, сыпавший ругательствами и прочащий хулиганам колонию для несовершеннолетних и механическую кастрацию, если быть цензурным. В мгновение ока на лужайке, окропившейся кровью Мартина, остались только трое, а вскоре и охранник покинул место происшествия, отправившись внутрь, чтобы сообщить учителям этих малолетних преступников о том, что они сотворили с Мартином. Андрес опустил не весть откуда взявшуюся аптечку на землю и, утирая скупую слезу, сам упал на колени перед Берроте. На него страшно было смотреть: сломанный нос был совершенно красным, ресницы слиплись от крови, все еще сочащейся из раны на лбу, правый глаз распух и наливался фиолетовым. На шее расцветали синяки, а на плече сквозь разорванную футболку виднелся глубокий порез — все-таки один из этих подонков смог дотянуться до Мартина прежде, чем Андрес пришел к нему на помощь.       Мальчик пришел в себя уже сидя на земле, прислоненный к оградке клумбы. Перед ним, держа его лицо в ладонях, сидел Андрес де Фонойоса и аккуратно собирал капли крови медицинской салфеткой. — Здравствуй, Мартин Берроте, — усмехнулся он, силясь спрятать свое беспокойство за обыденным тоном и ласковой улыбкой. — Ты невероятно прекрасен, я заставляю себя думать, что все это великолепие у тебя на лице — лишь красные маки, которые скоро увянут, — Мартин не мог поверить своему счастью, что перед ним на коленях этот утонченный романтик, который сейчас всеми силами пытался выдавить из себя помпезную метафору, но, сказывался пережитый стресс, получалось плохо. Зато Мартин уже даже не думал о том, что с ним произошло каких-то полчаса назад. — Как ты себя чувствуешь? — Угадай… — Согласен, глупый вопрос, — Андрес вдруг склонил голову, как будто смутившись. — Сможешь идти? Я не думаю, что обрабатывать рану на плече стоит тут. — Не уверен, Андрес, давай как-нибудь, — его голос звучал хрипло, изможденно, но на лице отражалась такая детская радость от того, что Андрес пришел. Он тут, он не бросил, и пусть теперь Мартин совсем уж не по-мужски роняет слезы, он счастлив видеть его и уже не обращает внимание на то, как соленые струйки мешаются с кровью.       Они просидели так почти час. Теперь уже Мартин не позволял себе терять драгоценные минуты и держал руку Андреса так крепко и нежно, как только мог. Андрес же думал, что им повезло, что солнце село, а двор отгорождала от всего мира глухая стена школы, которая, к сожалению, до этого покровительствовала банде, избившей ни в чем не повинного Мартина. Мартина Берроте, который теперь лежал у него на плече и был самим олицетворением мира и любви. И у Андреса не было повода сомневаться, что зарождавшееся внутри чувство, побуждающее его рвано целовать волосы этого парня, и есть любовь.