кимоно

Нынче в Токио особенно темно. Тэхён придерживает рукоять катаны не потому, что боится, что один из глупых карманников попробует дернуть дорогостоящее оружие с пояса, а потому что не хочет убивать никого, даже вора, после своего тяжелого рабочего дня. Кимоно военных сил Японии разлетается под порывами сильного ветра, продувающего людный мегаполис. В Токио даже ночью безумно красиво: дома возвышаются стеклом, сталью и неоном, и люди, идущие с работы, стучащие по асфальту деревянными сандалиями, наслаждаются свежим воздухом и переливающимися в небе голограммами. Технологии давно шагнули вперёд, оставив Японии традиции: небоскребы строятся один за другим, но никто не меняет коня на машину, а классическую одежду на даже попытку произвести что-то другого фасона, принятого на Западе. Медицина травами и ядами змей, но никто в Японии не помнит себя без модификаций тела, созданных, чтобы облегчить жизнь служащим императорской армии. До Тэхёна доносится громкий мужской смех, смесь нескольких голосов, включая женский. Система наблюдения, встроенная в его голову, моментально реагирует на триггер. Она улучшает Тэхёну слух, делает его острее и четче, и вместе с тем, как линза загорается оранжевым — оттенком потенциальной угрозы, подсвечивая всё в глазах соответствующим цветом, в ухо Тэхёну льются голоса. Женский слабо просит прекратить, перестать, отпустить, и Тэхён включается, зная, что происходит всего несколькими метрами рядом. Он срывается с места, добираясь до переулка быстрым шагом, и смотрит в темноту. Его зрачком управляет система. Она делает картинку ярче, помогает лучше видеть, и когда Тэхён замечает, как один из мужчин пытается сорвать с девушки кимоно, когда слышит, как она начинает кричать, он рявкает своим низким голосом: — Эй! Мужчины мгновенно отрываются от несчастной девочки, что моментально стекает по стене и зажимается, сводит оголенные колени, обнимет себя руками. Тэхён плохо видит её издалека, но замечает, что её волосы естественного рыжего цвета, а система отображает её как потенциальную жертву преступления. Отчет об этом инциденте моментально формируется и отсылается в службу безопасности Токио с пометкой поставить в этом районе больше камер. — Отстаньте от девушки и идите с миром, пока вас не арестовали, — командует Тэхён, говоря на идеальном японском, показательно сжимая рукоять. — Считайте это предупреждением. Преступники щурятся. Их лица помечены оранжевым, означающим, что они внесены в базу и, если будут пойманы ещё раз — окажутся арестованы. Япония верит во вторые шансы. — Ты что, кореец? — Я состою в императорской гвардии, — Тэхён говорит громко, чтобы все трое наверняка слышали его. — Вы говорите с государственным самураем. — Корейская шавка защищает блядь, — злобно хохочут мужчины, и в их смехе нет веселья, только угроза. — За оскорбление государственного… — начинает Тэхён по протоколу. Его перебивают. — Пошёл нахуй со своей страной и императором, корейский выблядок. Я лучше удавлюсь, чем буду служить мудаку, который притащил в нашу страну корейцев. Система помечает японцев красным, давая разрешение на моментальную казнь за оскорбление императора. Тэхён даже не хмурится, не напрягается: он привык к тому, что корейцев ненавидят на этой земле. Японцы слишком привыкли, что Корея в первую очередь их колония, но всем плевать, что многие корейцы родились здесь — дети военных и шлюх. Его катана заточена и готова к бою. Тэхён плавным движением руки достает её из ножен, не торопясь, даже несмотря на то, что трое японцев несутся на него с криком и мечами, высоко замахиваясь. Тэхён не уличный боец — он идеальный убийца на службе у императора, и когда мужчины приближаются к нему с намерением убить, он, будто танцор, делает несколько сильных выпадов, разворачивается вокруг себя, вместе с воздухом рубя мясо. Три штриха — мужчины замирают, и когда Тэхён выпрямляется, отряхивая катану от крови, преступники падают на землю. Из них на асфальт льется кровь, они предсмертно кряхтят и окончательно замирают к моменту, когда катана оказывается в ножнах. «Угроза государству устранена» — пишет на экране, мигает и пропадает. Но Тэхёну куда важнее та угроза, что устранена в отношении девушки. Она не встает, трясется последним листом на дереве, и когда Тэхён подходит к ней, обнимает свои колени ещё крепче. — Не бойтесь, я вас не обижу, — мягко произносит Тэхён и протягивает руку. — Никто вас больше не обидит. Когда она поднимает голову, показывает Тэхёну свои заплаканные глаза, Тэхён, замирая в глубоком шоке, осознает две вещи: девушка — кореянка, и эта девушка… очень красива. Не просто красива. Она необъяснимо красива, нереально, таких, как она, не должно существовать. Её волосы не похожи на крашеные, корни такие же рыжие, как и брови. Её губы мягкие и в форме сердца, её нос абсолютно ровный, глаза — одинаковые, симметричные. Словно дурак, Тэхён стоит и рассматривает её лицо, так и продолжая держать руку протянутой, даже когда девушка вкладывает свою ладонь в его. Её маленькая ладонь идеально ложится в его большую. Её кожа мягкая и тонкая, его — огрубевшая. Он сглатывает, не понимая, почему, будучи геем, от одного прикосновения к ней хочет не спасти её, а потребовать плату за спасение. Тэхёну становится противно от самого себя, но он ничего не может поделать. Что-то щелкает в его голове, и всё в этой незнакомке кричит для него, что она — лучшее, что он когда-либо может познать в своей наверняка недолгой жизни. Его клинок заточен, но тот клинок, что под подолами, никогда не был заточен под женщин. Смотря на эту, Тэхён даже не уверен, что когда-либо спал с мужчинами, что мужчины — его постоянные любовники. Он тянет на себя, помогая ей подняться, и опасливо отходит в сторону. — Спасибо, — она выдыхает, неровно дыша. — Вам… нужно быть осторожнее… Тэхён не может собраться, не понимая, что с ним происходит. Она смотрит внимательно, будто пытается прочитать что-то в выражении его лица, а Тэхёну стыдно от того, что происходит в его голове. В своей голове он представляет эту девушку без одежды, в своей голове он прижимается носом к её волосам и глубоко вдыхает. Его сердце колотится, словно канарейка в клетке, и он порывается спросить её имя, но одергивает себя знанием, что она — жертва не случившегося группового изнасилования, а он не ложился в постель ни с кем, кроме мужчин. Когда она кланяется и снова благодарит его прежде, чем развернуться и торопливо уйти в тень улиц, Тэхён пристально смотрит в её спину, понимая, что влюбился с первого взгляда. Два дня он не может спать и есть, вспоминая девушку из переулка. Он видел её в темноте всего один раз, он имел возможность рассмотреть её всего минуту, но даже спустя время черты её лица не стерлись из его памяти. Он закрывает глаза и видит её, подкладываемую выделенной памятью под преступления и их жертв. Он вдыхает и чувствует её дыхание. Он в руках ощущает её руку, когда берёт свой член в ладонь и пытается избавить себя от ставшего хроническим возбуждения. Тэхёну кажется, что его прокляли, но, когда он говорит об этом своему товарищу по службе, тот предлагает не много вариантов: найти девушку или переспать с кем-то, кто похож на неё, и не предлагает ведьму, которая снимет это странное, нездоровое состояние. Тэхён решается на то, чтобы попробовать, только потому, что не может работать, думая не о том, как услужить императору, а как пережить эту девушку и её заплаканные глаза. Когда его район засыпает, он заходит в здание, отмеченное красными символами. Проституция, как и убийство в честь императора, безусловно легальны в Японии. — Вы пришли к кому-то конкретному? — учтиво спрашивает хостес дома удовольствий. — Нет, я никогда здесь не был, — он отвечает честно, но, видя улыбку японки, понимает, что новенькие здесь — редкость. Самураи постоянно прожигают свои деньги на шлюх. — Но я хочу… Найти девушку… Себе по вкусу. Определенную. — Конечно, — она кланяется, — опишите мне, что вы ищите, и мы подберем вам подходящую. — Высокую, — начинает Тэхён, чувствуя себя очень неловко. Он не спал с женщинами и понятия не имеет, как именно описывать то, что он ищет. Он вспоминает детали, которые успел запомнить: рисует образ той девушки, о которой беспрестанно думает второй день. Оглядывая контингент, Тэхён видит множество сослуживцев, и одни имена ему знакомы, а другие неведомы, но он видит определённые узоры на ножнах, цвета поясов, говорящие об отряде и должности, и ему хочется развернуться и уйти. Не только потому, что он гей, но и потому, что он не хочет, чтобы следующим днём его обсуждали на службе. Как он мялся, пытаясь выбрать себе девочку. И как эти девочки потом рассказывали, что Ким Тэхён не знает, как обращаться с женским телом, пусть и догадывается, что представляет собой девушка без одежды. Шлюхи — не те, кто должны жаловаться на своих клиентов, но Тэхён сам слышал, как они любят над ними посмеяться. Тэхён пристально смотрит на одного из самураев. Датчик на линзе фиксирует его лицо и выводит звание генерала. На его коленях, подливая алкоголя, сидит китаянка, красоту которой сложно описать словами, но в ней Тэхён не находит совершенно ничего притягивающего. Его тело не откликается на полуобнаженные плечи и бёдра, и только девушка из его памяти, когда в воображении она садится на колени, сводит с ума. — Рыжие волосы. — У нас есть прекрасные заморские… — Кореянка, — заканчивает Тэхён с выдохом, ставя обязательное, с трудом выполнимое условие. Но одна рыжая бестия есть в этом городе, и по всей сети домов удовольствий можно будет найти хотя бы одну такую же, из той же страны, в которой родился он сам. Тэхён надеется на это, потому что он устал сходить с ума. — Мне не важно, сколько она будет стоить, — говорит Тэхён, смотря в слегка удивленные глаза хостес. — Деньги — это не проблема. Главное найдите мне её. — Подождите минутку, пожалуйста, — она низко кланяется. — Сегодня у девочки, подходящей вам, выходной, но я узнаю, согласна ли она провести время с таким уважаемым гостем. Тэхён заводит руки за спину. Его взгляд случайно пересекается с одним из самураев, и они молча кивают друг другу. Воинам императора запрещено заводить семьи во время службы, и пока не кончатся их контракты, всё, что они могут — просить любви за деньги. Их детей отправят в колонии, если они родятся вне брака и кто-то узнает, что их отец — меч императора. Тэхён видит десятки несчастных женщин и мужчин, и в какой-то момент ему хочется бросить эту затею, развернуться и уйти, найти девушку из переулка, использовав весь ресурс, который у него есть. Найти её и… И что? Он не сможет предложить ей себя: он гей, он самурай, ему не положено, у него не получится. Уголки губ Тэхёна опускаются вниз, когда он ловит ужасное чувство безнадеги. А потом всё меняется. Будто что-то вырывает его на поверхность. Всё вокруг становится ярче, это место начинает пахнуть вишней, и вместе с тем, как подкашиваются колени, позвоночник становится стальным, заставляя стоять на месте. Тэхён не может сглотнуть без труда, его сердце бьется неровно, и он хочет позвать на помощь, думая, что у него приступ. Но датчик в его голове молчит, на экране перед глазами не отображается опасных для здоровья состояний. Тэхён чувствует себя слишком хорошо, чтобы умереть. Его глаза, будто сами знают, куда смотреть, взглядом текут по комнате и останавливаются в одном из углов, где прячется коридор вглубь здания. И он видит её, идущую под руку с хостес. Её. Рыжую девушку из переулка. Её летящая походка забирает из лёгких Тэхёна весь кислород, её улыбка и блестящий, приятно-удивленный взгляд, когда она видит его, забирает его сердце. Вся любовь, что хранилась в нём для одного мужчины, для которого он берёг каждую крупицу своих эмоций, вырывается из груди птицей и летит к ней. Тэхёну хочется упасть на колени, склониться перед ней, но он инстинктивно хватается за рукоять катаны, защищаясь. Не зная, от чего он защищается. И почему ему так дурно, когда она встает перед ним. Почему ему так хорошо, что хочется рыдать. Почему ему так. — Прости, что сорвал с выходного, — шепчет Тэхён, не в силах говорить громко. Она настолько красива, что голос перехватывает ещё в лёгких, он не рвется из гортани — он хрипит и проседает, и Тэхён не выглядит, как личный меч императора. Он выглядит, как девственный мальчик пятнадцати лет, к которому впервые прикоснулась женщина. Когда она бесстрашно сжимает его руку, остервенело сжимающую катану, и тянет к себе, Тэхён начинает задыхаться, его сердце заходится так быстро, как не стучало во время спаррингов, во время войн. С ним что-то не так, он болен этой девушкой, он болен её запахом, её лицом, её рыжими волосами. Её хитрым взглядом и её улыбкой, её кожей. Он болен ею с момента, когда впервые увидел её. И ему хочется снова убить тех, кто пытался взять её силой. Ему говорили, что ему просто нужно найти подходящую женщину. Неужели его подходящая женщина — это шлюха? Он не видел её тела, он не прикасался к её груди, он не тянул её руку между своих ног, но его член напрягается от одного её взгляда — колючего, дикого. Она опасна, Тэхён чувствует это всем своим нутром, но инстинкты замолкают, когда она позволяет прижать себя к стене и тянется за поцелуем. Когда её губы прикасаются к его, он понимает, что пути назад нет. Дверь в их приватной комнате исчезает, остаются только он, она и её кимоно. Запах сандалового масла, стрекот цикад за окном и мерзкий писк системы, вживленной в мозг Тэхёна. Прямо сейчас кто-то наблюдает за тем, как в его руках вздыхает самая красивая девушка в Японии, и Тэхёну никогда не было так важно, чтобы за ним не следили. Он, не разрывая поцелуя, тянется рукой к своему уху и нажимает кнопку за ним, выключая линзу и интегрированный в нервную систему блок. Девушка открывает глаза. В них Тэхён видит всю свою жизнь и то, как она кончится. Он видит край земли, он видит слёзы водопадом, он видит встающее солнце, он видит себя в крови, он видит её, встречающую его с войны. В её неестественно светлой радужке желтого цвета мелькает история мироздания, каждого человеческого греха. Его Богиня облачена в тёмно-малиновое кимоно, далекое от классики: всё в её одежде говорит, что она — продажна, что её лоно знало много мужчин, что постыдно делить свою постель с падшей женщиной, но Тэхён готов делить с ней не только простынь. От одного её взгляда ему хочется разделить с ней самого себя. В Токио сегодня особенно темно. Темнее, чем две ночи назад, когда они встретились впервые. Для Тэхёна прошли не два дня, а целая история, декада лет. Он сбит с толку, почему вкус её губ — вишня, во рту — сладость. Тэхён был обучен убивать, но он убит её руками, снимающими первый слой одежды, распускающими форменный пояс. Тэхён останавливает её, и когда она тянется к своей одежде, раздеть себя, он так же перехватывает её запястья. Он не хочет видеть её тела, достаточно лица. Тэхён боится, что, когда увидит какая она там, под тканью, что-то обрубится в нём, как это происходило всегда. У него стоит на её запах и выражение её лица, на её вкус и её дыхание, но его тело никогда не любило компанию женщин. Девушка проводит языком по губам, и Тэхёну кажется, что сейчас она спросит, но она молчит, и в её взгляде нет вопросов: сплошные утверждения, словно она всё поняла и всё знает — очередное напоминание, что у неё наверняка был не один Тэхён, а тысячи таких, заблудших, пытающихся понять, хотят они женщину или мужчину. Тэхён готов поставить на то, что после неё они не хотели никого больше. — Я хочу взять тебя сзади, — он осторожно требует и, помня себя, знает, что не потерпит отказа. Только с ней Тэхён не «Тэхён». Он кто-то другой. Она молча разворачивается к нему спиной, разворачивается в его руках и расставляет ноги. Руками тянется вверх, прогибается в пояснице и отставляет ягодицы. Разрезы на кимоно оголяют её расставленные бёдра, и Тэхён с трудом сдерживается, чтобы не натянуть её на себя, как натягивал мужчин в домах более закрытых, тёмных, запрятанных в подворотнях. Быть геем не запрещено, но порицаемо. Куда постыдней сделать больно женщине, даже такой, как она. Тэхён не знал женщины до неё, но он знает, как делать приятно, и вместе с тем, как смазанными пальцами проникает в неё — тесную и горячую, заводит руку вперёд, за её тазовые кости, минуя складки кимоно. Она вздыхает и прячет острый нос в сгибе локтя, когда он прикасается между губ, впервые трогая женское тело. Тэхён не знает, имитирует ли она, тяжело дыша, пока он одной рукой растягивает её, а другой ласкает, без нажима потирая тонкую кожу. В момент, когда его указательный и безымянные пальцы сжимаются, слегка зажимая её, Тэхён, слыша её стон, перестает бояться, что его член не встанет. Он стоит так, что больно. Ему хочется знать её, знать её настоящую, знать то, что ей нравится, сойти с ума вдвоем. Он проверяет её рукой, тянется глубже, касаясь входа в её тело — там влажно, скользко, но Тэхён не хочет брать её, как женщину. Не только потому, что он гей — думал, что гей. Он не хочет, чтобы она потом мучилась, вынашивая и рожая его детей или ища способ избавиться от них ещё до рождения, если он не сможет удержаться от того, чтобы кончить внутрь. С низким стоном он берёт её, впиваясь в узкие бёдра. Она тугая, какой не должна быть шлюха, но ей не больно, она не сжимается, а податливо раскрывает себя, нагибаясь ниже, сливаясь со стоном Тэхёна своим, более высоким, тихим. Тэхён вспоминает свои ночи в борделях, где вместе с женщинами-самураями показываются мужчины, предпочитающих подобных себе, и каждый его любовник звучно стонал за монету. Выгибался, умолял брать жестче, глубже, извивался в его руках. Он смотрит на неё, не играющую удовольствие, и понимает, что больше не сможет с подделкой. Рыжая челка чуть влажно прикасается ко лбу, липнет, когда Тэхён, толкаясь в свою девочку на ночь жестко, припирает к стене, заставляя выпрямиться, приподняться на носки от того, как глубоко член оказывается в ней. Её глаза и губы широко распахнуты, она охает от удара о стену, но тут же откидывает голову на подставленное плечо, прогибается и заводит руку за спину, прикасаясь к поясу Тэхёна, сжимая его в своей тонкой ладони. Она вся — тонкая. Возвращая медленный ритм, глубоко входя в неё, Тэхён щупает её талию через кимоно и рискует поднять руки до груди — он не верит, что хоть что-то в этом мире способно отвлечь его от удовольствия, от её тела. Распахнув её кимоно, сжимая мякоть груди в ладонях, Тэхён чувствует, как его продажная любовь, поймав на движении внутри, тесно сжимается; Тэхён стонет на её ухо и кусает его, больше сжимая губами, чем острыми резцами, и умирает, когда слышит, как она издает негромкий рык. Он хватает её за волосы, разворачивая голову к себе и тигром, что набит на его спине, нападает на неё с поцелуем, языком проникает в её рот, крепко обхватывает рукой талию и держит, будто дикого зверя. Она — животное, в её глазах — огонь, и чем горячее она становится, тем громче бьется сердце Тэхёна. Он трахает шлюху, суку, продающую своё тело, но в поцелуе ему кажется, что та, кого он имеет, имеет его. Она вытягивает из него желание жить, оставляя только желание сражаться в честь её имени, за её жизнь, за право обладать ею. Девочка из дома удовольствий приносит Тэхёну чистое страдание в виде таблетки счастья: он хочет убить её, чтобы никогда больше не прикоснулась к другому мужчине. Но если не станет её — Тэхён не сможет жить. Он не знает, что это за чувство: это не любовь, это помешательство, с которым он вбивается в неё, прижав к стене, как свою вещь, забывая о том, как не хотел делать больно, как не хотел брать её, как боялся кончить в неё. В его огромных зрачках желание прокатить её на себе, взять её во всех позах, доступных двум людям. Он хочет подхватить её на руки, хочет её колени себе на плечи, он хочет её голову между своих ног. Но сильнее он хочет её в себе. Представив это, он кончает с громким стоном, цепляясь за неё по-мужски, как хватался за мужчин, не заботясь о том, больно им или нет. В Тэхёне откуда-то знание, что она выдержит всё, что он сможет и не сможет сделать с ней, и что, когда он кончит в неё ещё раз — она так же вздохнет, ахнет с распахнутыми губами, вцепится ногтями в стену и сойдет с ума вместе с ним. Тэхён отступает резко, покидая её тело, задыхаясь, не в силах сфокусировать взгляд на том, как она медленно выпрямляется и, держась, прижимается щекой к стене. Её глаза прикрыты, она переводит дыхание, её щеки красные, и когда Тэхён хочет спросить, как она, предложить ей лечь, она открывает глаза и смотрит на него. Не «на», но «в» — стрела попадает точно в голову. Она смотрит в его душу, и её глаза — переливающийся янтарь, льющийся Тэхёну на голову, смолой запечатывающий его голос и мысли. Она делает шаг от стены, и он стремительно отступает, давая ей пройти. Она — его королева, его императрица, его повелительница, его смысл жизни, его жажда, его голод. Тэхён не может оторвать взгляда, не может не смотреть, как она идёт в глубь комнаты спокойным, размеренным шагом, словно аристократка, девушка из знатного рода, а не только что бесчестно покрытая сзади шлюха. Ложась на татами, она снимает кимоно. Её тонкие пальцы распускают пояс. На глазах Тэхёна открывается всё то, что она прячет под тканью: идеальная грудь, аккуратная талия. Она раздвигает свои бёдра, по которым стекла и подсохла сперма, согнутые в коленях ноги, приподнимается бесстыдно, показывая всё то, что Тэхён покупает, и чем ниже скользит его взгляд, тем тверже он становится снова. И тем яснее он понимает, что темнота в его глазах — не возбуждение, а магия. — Как тебя зовут? — хрипло спрашивает Тэхён, пока его безумие ведёт своими небольшими ладонями по груди, гладит сама себя. Когда она берёт два пальца в рот, облизывает их и опускает между своих ног, Тэхён забывает о том, что спросил. — Хосок, — она отвечает бархатным голосом, от которого кровь приливает в голову, и Тэхёну снова становится тяжело слышать. Но Тэхён — пёс императора, и он, как никто другой, чувствует подвох, даже когда жертва перед ним сама просит вгрызться ей в глотку. Собака чувствует опасных лесных хищников, но животное в нём хочет не драться, а служить. — Это же… Мужское имя. Хосок улыбается хищной улыбкой, смотрит полуприкрытыми глазами. Её мягкие ресницы подрагивают от возбуждения, и Тэхён знает, если посмотрит, как она ласкает себя, не сможет насладиться видом — он его разрушит. — Потому что я мужчина. Глаза Тэхёна открываются шире, и наконец-то эта картинка, в которой сплошные несоответствия по ощущениям, обретает правильные краски. — Ты — демон, — выдыхает Тэхён. — Лисица. Тэхён смотрит на Хосока: ничего в её совершенном теле не выдает мужчину, как не выдает и оборотня. Она выглядит, как обычный человек. Только обычные люди, обычные женщины не заставляют сердце Тэхёна колотиться, сознание — распадаться на обрывки воспоминаний, а член — стоять крепко. — Как вы догадались, меч императора? — она нагло усмехается. Тэхёну кажется, что он видит клыки. — Ты применила свою магию на меня? — он даже не может злиться, потому что её вторая ладонь сжимает грудь. Тэхён зачарованно следит, как большой палец водит по соску. — И да, и нет. Вы сами захотели меня. А всё остальное… — негромко тянет Хосок. — То, чем мы занимаемся, или магия — как не назовите, нет разницы. — Ты — мужчина… — Эта мысль делает вас тверже? — Хосок насмехается над ним. — Вы хотите меня, как мужчину? Тэхён вспоминает свою выскочившую фантазию, наверняка предложенную демонической магией. Ему бы бежать в храм, искупить совершенный грех, просить монахов очистить его от влияния лисицы, но он смотрит между её ног и не может произнести этого вслух. С Хосоком он не знает, что ему нравится, чего ему хочется, потому что всё, что ему нужно, это не член и не женское нутро. Ему нужен Хосок. — Я не могу выбрать. — И не нужно выбирать. Хосок ложится на живот, и Тэхёна тянет лечь сверху, прижаться пахом к её… его ягодицам, взять его ещё раз. Но он знает, что лисицу нельзя трогать, пока она меняет обличия — можно остаться без глаз. Хосок изгибается; Тэхён прикладывает всё усилия, чтобы не смотреть на то, как прогибается поясница. Его тело прикрыто тканью, он прячется за кимоно, болезненно стонет, утыкаясь лицом в простыню. Пальцы на ногах Хосока сводит, и когда он неосознанно приподнимается на коленях, будто подставляясь, Тэхён посылает всё к черту — срывает с себя одежду. Его военная форма летит на пол, будто дешевые, ничего не значащие тряпки, не имеющие никакой цены. — Зачем выбирать, когда можно получить всё, самурай? — голос Хосока изменился, но взгляд остался таким же. Когда Хосок разворачивается, Тэхён видит его член и её грудь. Он тяжело дышит, в замешательстве смотря на то, что лежит на татами: его идеальный любовник. Мужчина, ничем не отличимый от женщины: прекрасное лицо, налившиеся от возбуждения соски на мягкой, небольшой груди, длинные рыжие волосы, раскинувшиеся солнечным ореолом. Хосок приподнимается на локте. Кимоно падает ниже, оголяя узкие плечи. Он кивает вбок, завлекая распахнутой тканью, открытым телом, созданным для любви. «Секса» — одергивает себя Тэхён, напоминая себе о том, что Хосок демон. — Идите ко мне, — он зовет, и его голос стал ниже совсем незначительно. Он всё ещё бархатный и мягкий. Как и его руки. Хосок, поднимаясь, прикасается к бёдрам Тэхёна, что садятся на него. Он давит, прося развернуться спиной, и Тэхён, пришедший взять женщину, глядя в глаза Хосока, понимает, что это существо — ни женщина, ни мужчина — возьмет его. И его член дергается, тяжелее наливается кровью. Руки Хосока — шелк. Он зачесывает назад его взлохмаченные волосы, Тэхён запрокидывает голову, роняя всю свою защиту в виде одежды, в виде инстинкта самосохранения. Он подставляет горло под удар ножом, его могли бы убить, он не был бы против, он бы молил Хосока, чтобы умереть под ним, и это сумасшествие — Тэхёну страшно — неизлечимо. Запах Хосока окутывает его, каждое его прикосновение выбивает эмоции из сердца, Тэхён чувствует, что им обладают без шанса вернуть себя назад. Тэхён забывает своё имя, он забывает то, кто он, пока Хосок гладит его, целует его плечи, расслабляя. На спине Тэхёна нарисован тигр, но сейчас Тэхён — котенок в острых клыках лисицы. Он готов послать к чёрту обеты и обещания, данные императору, чтобы сделать этой лисице лисят. Чтобы она была только его. Тэхён добивает себя безумным контрастом того, как в него входит твердый член, а мягкие женские руки ласкают его тело. Гладят его грудь, мышцы на его животе, будто признавая его силу. Хосок сжимает Тэхёна пальцами, двигает запястьем в ласковом ритме, но насаживает властно, опуская Тэхёна на себя, надавливая между его лопаток головой, заставляя чуть согнуться. Хосок берёт нужный угол первым же движением, и Тэхён, забывающий о слове «гордость», скулит, будто щенок. Губы Хосока — лепестки сакуры, осыпаются поцелуями по его телу, кончики его пальцев — мякоть персика, размазывают соки по коже. Он прикасается, как женщина, но двигается в нём мужчиной, знающим, как подминать под себя. Женские пальцы гладят Тэхёна по голове, будто он снова дома, будто снова с матерью, но сзади горит от настоящего Хосока — не лисицы, а лиса. Грудь упирается в спину, соски Хосока трутся о напряженные мышцы, и Тэхён чувствует себя девочкой, жадной до внимания, жаждущей прикосновений того, кто знает его тело лучше, чем кто-либо. Хосок касается в местах, до которых не добирался никто другой. Тэхён думал, что тигр на его тату — смерть врагам. Но его враги не знали Хосока, не знали его уничтожающей, разрушающей любви. Тэхёна берут женщина и мужчина разом, и он не хочет знать никого больше. Он не хочет себе жены или мужа, не хочет детей, не хочет служить императору, он хочет под стрекот цикад отдаваться хищному зверю, обещающему однажды не выпустить из своего логова в самом мрачном уголке бетонных джунглей.