La Belle Dame sans Merci

Дж На целует Киарана Фаррелла ровно три раза. В самый первый раз ему несколько недель от роду. Феи любят детёнышей, нежных и мягких, сладко пахнущих материнским молоком и ещё чем-то, чем пахнут только дети. - Какой красавчик! – говорит Целозия, тетешкая его, трогая крохотные растопыренные пальчики на ручках, щекотя розовые и нежные как лепестки шиповника пяточки. - Дай мне! – ревниво просит Дицентра, забирает младенца, покрывая его круглые щёчки и животик поцелуями, что-то воркуя. Затем требуют своей очереди Фрезия и Плюмерия. Человеческий детёныш, взятый ими от зазевавшейся няньки, которую они же и сманили яркими ягодами не по сезону, ходит по рукам. Малыша поят цветочной росой, целуют в носик, а Дж На снисходительно смотрит на забавы своих служанок. - Милый крепкий животик, сладкие пяточки. Весь такой сладкий, так бы и сьела! – грозится Фрезия. Щекотит младенца под подбородком. - А может, и сьедим? – хохочет Дицентра. – Нежное мяско. Как у молочного поросёночка. Дж На усмехается шуткам, которые не совсем шутки. Смотрит на светловолосое голубоглазое существо, бестолково размахивающее ручками и пытающееся ухватить зелёный локон Дицентры. - Верните, где взяли, - говорит она. – У нас столько дел, некогда глупостями заниматься. Феи надувают губы, недовольно цокают, но повинуются. Дж На подходит к младенцу. Смотрит в глазки, опушённые тёмными редкими ресничками. И, не удержавшись, целует его прямо в нежный маленький ротик, похожий на спелую землянику. Киарана Фаррелла, заходящегося в голодном крике, находят у заснеженной изгороди – там же, откуда он пропал неделю назад, хотя феи тешились им всего полчаса, не более. Но его внезапному появлению уже некому порадоваться: Тове, старшая сестра, кинулась в прорубь, боясь гнева матери и отца. Мать наложила на себя руки, горюя о смерти обоих детей. Отец пьяным замёрз в сугробе. Сельчане приносят корзинку с ребёнком Дрогану Дрогансону, зная, что он не откажется призреть сироту. - Всё моё, - властно говорит Тимофаррар, когда они оба гуляют по заснеженным Серебряным Пределам. Одна из любимых его забав, не считая страсти к разным историям – принять человеческий облик, горделиво пройтись среди сахарно-белых, заметённых по самые крыши деревенек. А потом вернуться в своё логово и любить её на брошенной у камина шкуре белого медведя: когда в человеческом облике, когда в драконьем. Алмазно-острая чешуя, царапающая её кожу, обсидиановые когти на лапах, придавливающих к полу – всё это добавляет остроты ощущениям. Отблески огня пляшут на их телах, потрескивание дров вторит рычанию Тимофаррара и стонам Дж Ны. Тимофаррар любит быть сверху. Как и сама Дж На. Каждое их соитие – борьба за власть. - Дж На, - рокочет Тимофаррар, слизывая с её груди капли крови, что сам же и пустил, слишком сильно сдавив в лапах. – Моя прекрасная нежная фея. Дж На знает: однажды он поймёт, что она далеко не такая беспомощная, как дракон себе мнит. Его ждёт сюрприз. Но пока она позволяет ему загладить вину, позволяет длинному шершавому языку скользить по её соскам, животу, между бёдер. Позволяет думать, что главнейший и сильнейший в Серебряных Пределах именно он. Второй раз она целует Киарана Фаррелла на празднике Солнцеворота. Конечно, тогда она и не подозревает, что этот невысокий худощавый юноша – тот самый когда-то похищенный её служанками малыш. Мудрено узнать, мудрено предположить, что пухлощёкий розовый комок превратился в гибкого парня, чьи волосы непокорными чёрными прядями спадают ниже плеч, чьи глаза – как последний свет солнца на закате. Киаран Фаррелл лучше всех играет на свирели, и Дж На задумывается, а что же ещё он умеет делать этими пальцами, так ловко извлекающими из нехитрого инструмента волшебные звуки. Мысль проверить это приходит в голову, и она улыбается: почему бы на минутку не отдохнуть от интриг и борьбы, не позволить себе немного чистого удовольствия?

Я в грот вошёл за ней, бескрыл, Была терпка слеза. И поцелуями закрыл Я дикие глаза.*

В сплетении ив, посреди пряной ночи, созданной для наслаждений, Дж На кусает нежные и землянично-яркие юные губы. Оставляет отметины на белом, как кахолонг, тонком теле. Овладевает им, приподняв тонкие газовые юбки, сев сверху, любуясь выражением желания и обожания в его янтарных глазах. Впереди у неё целая летняя ночь. - Совсем никакого труда, - лениво говорит Дж На, лёжа у камина в объятиях наполовину дракона, наполовину человека. Белые длинные волосы Тимофаррара смешиваются с её, когда она наклоняется над его будто высеченным из тёмного камня лицом – и в человеческом облике в нём проступает что-то драконье, а похожие на северное небо глаза таят в себе хитрость прожитых столетий. - Совсем? - Совсем. Даже твои глупые кобольды справятся. Его могучая грудь содрогается от смеха, затем он внезапно скидывает её на пол, подминает, накрывает крепким жилистым телом. Дж На клянётся себе, что это последний раз, когда он взял над ней верх. Третий раз она целует Киарана Фаррелла в подземельях давно забытой цивилизации, находящихся много ниже подземелий глупых гноллов – тупого мяса, которое ей нужно, чтобы окончательно одержать верх над Тимофарраром. Она узнаёт его сразу – четыре года назад он был лишь обещанием чего-то большего. Сейчас перед ней молодой мужчина и герой – она наслышана о его деяниях. Именно такой, как он, ей и нужен. - Киаран Фаррелл, - говорит она. – Ведь любой искатель приключений хочет убить дракона? Его подземелья полны сокровищ. Мне же нужны лишь один артефакт, да его голова. На ярко-земляничных губах змеится усмешка. И тогда она хватает его за ворот куртки, приникает к этим устам жадным поцелуем. - Убей его. Обещаю, награда будет щедрой. Длинные тёмные ресницы скрывают его взгляд. Он кивает. Дж На целовала Киарана Фаррелла три раза. В четвёртый раз он целует её сам – в губы, алые от её же крови, которую фея выхаркивает, потому что пыль проклятого Тимофаррара разьедает её внутренности.

- Летели сны в кромешной тьме... Мне снился сон о том, Что я простёрся на холме Холодном и пустом. Там были принцы и пажи, И каждый худ и слаб. "Жестокой нашей госпожи Теперь ты будешь раб! Беги!" - с трудом шептали мне Монархи впалым ртом. И я очнулся на холме, Холодном и пустом. И с той поры душою сник, Брожу, угрюм, как ночь, Хотя давно увял тростник И снялись птицы прочь.**

Голоса прекраснее – и ужаснее – она ещё не слышала. И вряд ли уже услышит. Боль рвёт лёгкие, полосует кинжалами живот. - Моя la belle dame sans merci, - тихо говорит он, возвышаясь над ней, наблюдая, как она катается по полу, смотря холодным как остывшее солнце взглядом. – Я помнил тебя. С нашей первой встречи двадцать лет назад. Ты лишила меня всего, что у меня было. И теперь, моя la belle dame sans merci, время платить по счетам. Он подходит ближе, наступает сапогом на её грудь, выбивая остатки воздуха, вынуждая её захлёбываться металлической на вкус тёплой кровью. - За мою семью. За Тове. За маму. За отца. Разворачивается и уходит. Её малыш-юноша-мужчина с земляничными губами.