тридцать три

Лань Ванцзи опускается на колени, но головы не склоняет. Ему не стыдно, и он хочет, чтобы ярость дяди или смятение брата убедили его в том, что он должен чувствовать себя виноватым. Каждое решение в своей жизни он тщательно продумывал, и это был как раз тот случай. Лань Ванцзи давно уже знал все последствия праведного пути, которому он следовал, и он встречал это наказание с распростёртыми объятьями, ведь оно означало, что он смог продлить жизнь Вэй Ина. Если бы только он мог дать ему шанс. Его брат был здесь, стоял в стороне. Он не должен показывать своих эмоций, но его лицо было ужасно бледным, губы побелели. В глазах Лань Цижэня было что-то непонятное, то, что Лань Ванцзи, смотрящий на него снизу вверх, не мог узнать, его губы дрожали, словно он едва сдерживался, чтобы не закричать. Кричать было уже поздно. — Ты принимаешь своё наказание? — его дядя нарушил тишину, в его голосе — праведная ярость, но дрожит он словно от ужаса. Лань Ванцзи знал, что ждёт его в Облачных Глубинах, когда последовал за Вэй Ином после битвы в Безночном Городе, когда украл его в отчаянной попытке спасти. Он знал, что наказание будет хуже смерти, когда его орден найдёт их, когда Вэй Ин наполовину выжил из ума, Лань Ванцзи не мог остановить панику, осознавая, что всё кончено. Он знал о последствиях, когда поднял свой меч и атаковал Старейшин клана. Знал с каждым ударом клинка, что это его смертный приговор, и знал, что, если он умрёт за Вэй Ина, тогда сможет покоиться с миром. Отчаянные мольбы брата сдаться не остановили его. Приказы дяди сложить оружие были оставлены без внимания. Лань Ванцзи атаковал до тех пор, пока в пещере не запахло кровью, пока на ногах не осталось только двое членов его семьи. Он требовал, не просил, требовал доставить Вэй Ина в безопасное место. Обещал, что вернётся в Гусу, чтобы принять то, что должно, что сдаст свой меч и сделает то, что должно быть сделано. Вэй Усянь был в безопасности. Сейчас, он был жив. Он ответил, твёрдо и уверено: — Да. И услышал взмах кнута прежде, чем почувствовал удар. Один. Всё началось в ту ночь, самую первую, на крыше в Облачных Глубинах. Вэй Усяня не заботили правила этого мира, ни общечеловеческие, ни заклинательские. Один взгляд, одна улыбка, один смешок. Лань Ванцзи последовал бы за ним на край света с той самой первой ночи. Два. Он всего лишь дважды сыграл Вэй Ину свою песню. Первый раз в пещере Сюань-У, когда его голос почти охрип от ужаса. Он думал, что Вэй Усянь умрёт от лихорадки в грязной пещере, и он ничего не мог сделать, чтобы спасти его. Когда он пел её во второй раз, казалось, что Вэй Усянь уже мёртв: ничего невидящий взгляд, кожа бледная, а духовная энергия направлялась в сердце, которое казалось пустым от горя. Лань Ванцзи напевал песню разбитый отчаяньем, и когда он закончил, Вэй Усянь даже не открыл глаза, чтобы прорычать: — Проваливай! Три. Раны наконец пересеклись, и Лань Ванцзи остро ощутил боль, пробившуюся сквозь те немногие крохи духовной энергии, что у него осталось, которые он не смог отдать Вэй Ину. Он стиснул зубы, чтобы не закричать — своё наказание он примет молча. Хотя подобное невозможно. И это был всего лишь третий удар. Дальше будет только хуже. Четыре. Он гадал, какой из четырёх орденов возглавит неизбежный поход на Старейшину Илина. Будет ли это Цзинь Гуаньшань под властью горя, или же Не Минцзюэ в своей ярости, или это будет его брат, ослеплённый жгучей местью за раны на спине младшего брата, за позор, который никогда не смыть? Он думал о Цзян Чэне, о том, как он был потерян, прижимая к себе тело сестры, как кривился его рот, когда Вэй Ин превратил его жизнь в хаос, и надеялся, что это будет не он. Пять. Самые любимые дни в памяти Лань Ванцзи — тогда, когда ему было пять, и он проводил время с братом, независимо от того, чем он занимался. Он волочился за Лань Сичэнем, словно нетерпеливый щенок, цепляясь за края его одежды, более чем довольный тем, что остаётся в тени брата. Лань Сичэнь всегда подшучивал над ним, улыбался, глядя сверху вниз, спрашивал его мнение о важных делах ордена, смеясь, когда Лань Ванцзи, не зная ответа, выглядел таким серьёзным и задумчивым. Его брат был его лучшим другом, его единственным другом, пока он не встретил Вэй Ина. Шесть. Лань Ванцзи играет шесть часов подряд, чтобы убить Черепаху-губительницу, его пальцы изрезаны в кровь, суставы окоченели. Его спрашивали, как ему это удалось, как он смог найти в себе столько выносливости и духовных сил, необходимых для смертельных аккордов. Он не говорил этим людям, что дело было вовсе не в силе, что силы в тот момент были самым простым. Он видел, как Вэй Усянь был поглощён целиком, и жгучая паника, неумолимая вера в силу Вэй Ина, неотступающий страх, что он не успеет, заставляли его играть. Лань Ванцзи играл бы ещё шесть часов, если бы это означало, что он снова почувствует то облегчение, которое он испытал, когда заглянул в глотку зверя и увидел Вэй Усяня, цепляющегося за меч. Упрямого. Трясущегося. Живого. Семь. Он чувствует касание ветра к его спине. Ветер под его кожей. Когда умерла его мать, было холодно, он так долго стоял коленями на снегу, что почти ничего не чувствовал. На этот раз его колени не утопали в снегу. И холодно ему было не от простуды. Восемь. Ему было восемь, когда он впервые получил ответ, играя Расспрос на гуцине, широко раскрытыми глазами он посмотрел на своего брата, они сидели в тени дерева за стенами Облачных Глубин. Он всё ещё помнит то сокрушительное разочарование, когда он понял, что дух вовсе не был его матерью. Вряд ли их мать задержалась бы здесь, но он всё же надеялся. Девять. Они запрут его, когда всё закончится. Они запрут его точно так же, как заперли его мать, скрывая грехи ордена. Они называют это уединением, но это будет наказанием. Как будто пройдут всего лишь недели или месяцы, прежде чем Ванцзи сможет нормально ходить. Десять. Лань Сичэнь молчит. При десятом ударе с его губ срывается приглушённый мучительный вздох. Он эхом отдаётся внутри Лань Ванцзи. Ему хотелось сказать брату, что оно того стоит. Он был эгоистом и не жалел об этом ни минуты. Одиннадцать. Вэй Ин подарил ему однажды цветок. Он до сих пор хранит его между книжных страниц. Внезапно он почувствовал этот цветок ещё более ценным, как будто он был всем, что осталось от давно прошедшего времени. Двенадцать. Он сказал Вэй Ину, что любит его. Слышал ли он? Знает ли он, что это действительно так? Тринадцать. Он мог бы вернуться к Вэй Ину. Мог бы спасти его… Четырнадцать. Он вспомнил улыбку Вэй Усяня, когда оставлял его на Могильных Холмах, в их последнюю настоящую встречу. Вэй Ин отвернулся, и его улыбка сменилась печалью в тот момент, когда он думал, что Лань Ванцзи не видит его. Он убаюкивал А-Юаня, малыш всё ещё сжимал игрушки, которые он купил ему. Когда Вэй Ин улыбнулся ему, его улыбка была наполнена нежностью. Он снова поблагодарил его. Лань Ванцзи хотелось закричать, что он делал это всё не ради благодарности, но Вэй Ин уже развернулся и пошёл прочь. Пятнадцать. Он встретил Вэй Ина, когда ему было пятнадцать. Шестнадцать. Уже почти половина. Удары наносились всё быстрее. И Лань Ванцзи задумался о том, не жалеют ли они его, не хотят ли покончить с этим как можно скорее, чтобы он мог начать исцеляться. Это было, возможно, милосердием. Семнадцать. А-Юань. Что будет с А-Юанем? Восемнадцать. Он почувствовал, как из носа полилась кровь. Кровь ослепила его. Искажение ци… Девятнадцать. Лань Ванцзи никогда не шумел. Когда он закричал, этот звук разорвал тишину гор. Потряс саму основу мироздания. Двадцать. Он избавился от боли. Двадцать два. О. Он должен умереть. Двадцать три. Лань Ванцзи умрёт. Двадцать четыре. Вэй Усянь должен умереть. Двадцать пять. Всё кончено. Он сморгнул кровь, заливающую глаза. Поперхнулся кровью во рту. Двадцать шесть. — Дядя, пожалуйста!  — задыхаясь, взмолился Лань Сичэнь. Двадцать семь. — Нет, — прошептал Лань Цижэнь, его голос дрожал. Двадцать восемь. Милосердие. Двадцать девять. Они не проявят милосердия к Вэй Ину. Тридцать. Он сделал недостаточно. Тридцать один. Он не смог спасти его. Тридцать два. Вэй Ин не доживёт до тридцати двух. Тридцать три. Боль прекратилась. Мир погрузился во тьму. Лань Ванцзи жалеет, что они не убили его.