Радость сердца

Осенний лес был похож на шкатулку с драгоценностями. Но не с теми, что так любят скопидомы – с подлинными, неподвластными времени, вечными, доступными любому. Тонкие ветви - словно нарисованные чёрной тушью на бледном шёлке небес, словно девы, пляшущие в хороводе – искрились красками. Смарагдовые, рубиновые, жадеитовые, янтарные – таких богатств не исчислить, такой красотой не напиться вовек. За свою жизнь Дребен повидал немало лесов – немало он видел и смен времён года. Но каждый лес дышал лишь одному ему присущим очарованием, пел свою песнь – чудную и неповторимую, завлекал разноцветьем своего убранства, поражал сердце и возвеселял душу. - Здравствуйте, милые, - приветливо обращался Дребен к серебристым осинкам. Мимоходом касался прихотливо изогнутых дубовых листьев, щёлкал шутливо по похожим на кленовые листьям синелиста, с удовольствием вдыхал юный аромат невысоких пока фелсулов. Шёл, погружая ноги в нежную и хрусткую от опавших листьев лесную подстилку. Радовался, словно рачительный хозяин, пересчитывающий собранное в многочисленных ларях добро: здесь было изобильно, здесь не только деревья и кустарники чувствовали себя в довольстве, но и зверьё, и птицы, то и дело мелькавшие по своим повседневным заботам. Дребен погрозил белке, перепорхнувшей с дерева на дерево над его головой. Длинный путь нимало не притомил его, но как приятно было всё же присесть у звонко лопочущего ручья, развернуть нехитрый обед: пару луковиц, кусок козьего сыра, ржаную краюху и сьесть это, запивая водой, от которой сводило челюсти, дыша остро-свежим воздухом, любуясь яркими гроздьями рябины. - Здравствуй! - раздалось вдруг откуда-то… отовсюду. Точного направления Дребен бы не назвал. Гном завертел головой, поднялся, бережно придержав тряпицу с крошками от своего обеда – это уже был сохранённый им обед для птах, который позже он намеревался аккуратно выложить на ближайший пень. - И тебе не хворать, - ответил Дребен. По лесу раскатился сочный смех. Из-за падубов вышел озорно щурящийся мужчина с каштановой ухоженной бородой и волосами, в которые были вплетены травинки и мелкие листочки. - Кто ты такой, гость? – вопросил он. Держался он уверенно, будто был в своём праве здесь, посреди всех этих богатств. - Сам-то кем будешь? – поинтересовался Дребен с интересом оглядывая пришельца. Одежда его походила (и, скорее всего, являлась) на искусно подогнанные вместе древесные листья, выделанные до мягкости лучшей кожи, сшитые крапивными волокнами. Дребен задумался, кому б понадобилось возиться со всем этим – подбирать узор, аккуратно сшивать: вот и свободная куртка, и штаны. Пуговицами на сём богатом наряде служили шляпки желудей, петли были обработаны усиками мышиного горошка. – Не из простых ведь? Зубы незнакомца сверкнули из каштановой поросли как жемчужины из устричной раковины. - Ты внимателен, добрый гном. Не из простых – с одной стороны. А с другой – не отказался бы я отдохнуть в твоём обществе, запросто. Угостишь ли? В походном рюкзаке Дребена еды больше не было – лишь булькала бутыль рябиновки, для сугрева, если вдруг возникнет такая нужда. Гном крякнул. - Что ж, милости просим к нашему… гммм… очагу. Вновь сверкнула улыбка, и одетый в листья мужчина шагнул из своего укрытия. Осень в лесах по всему Фаэруну царила несомненная, но ноздри Дребена ощутили вдруг манящий аромат медоносных лугов, свежесть первого снега, запах первых клейких листочков, смешанный с терпкой горечью осенних костров. - А и в самом деле, не худо б было костёр затеплить, - заметил негаданный собеседник Дребена. И затеплил ведь – а как, гном ни приметить, ни ахнуть не успел. Бутыль рябиновки в оплётке из волокон была извлечена из рюкзака запасливого гнома и распита – по жилам разбежался огонь, бодря дух и навевая лёгкость мыслей. Птах Дребен накормил. - Вижу, любишь ты тварей земных? – обратился незнакомец к гному. Рябиновка шла ходко, у обоих мужчин разгорелся в глазах ленивый огонь сытости, веселья и довольства. - И тварей тоже, - подтвердил Дребен. – И растения всякие… ик! И фрукты, и овощи – всё, что мать-Чонти дарит. Каштановая Борода (так Дребен прозвал его за незнанием настоящего имени) коротко хохотнул. Дребен, поскольку тот сидел рядом, успел внимательно обсмотреть его всего и пришёл к выводу, что, может, это Чонти и есть, боги любят потешаться над смертными. А может, Сильванус или Миеликки. Но несомненно – не из простых. Хотя – да, сидели они по простому, и незнакомец так же крякал, пригубливая рябиновку, так же занюхивал рукавом и, по всему видно, получал от их немудрёных посиделок искреннее удовольствие. - А вот ты! – палец Дребена весомо и твёрдо указал на незнакомца. – Кем будешь? Мне чтоб знать, кого я рябиновкой поил? - Тебе жаль что ли её, рябиновки-то этой? – смеясь, спросил Каштановая Борода. – Так уж поздно. Оприходовали мы пузатую, мир ей! И басовитый его, светлый смех раскатился над свечеревшим лесом. - Рябиновки-то не жаль: компания была доброй, - сказал Дребен, сводя брови сердито и прибирая грустно опустевшую тару в рюкзак. – Жаль лишь, что куражишься ты надо мной – чем сей доли заслужил, в толк не возьму. С кем я тут сижу – может, с матерью Чонти или с быстроногой Миеликки, или сам отец Сильванус потешиться хочет? - Поборешь – скажу, - скаля зубы, посулил ему Каштановая Борода. – Самое оно, после рябиновки-то. - Ну, - ответил, вставая и засучивая рукава гном, - Дребен Хезер доброй драки не боится. Рябиновка гнала огонь по жилам, требовала применить куда-нибудь внезапно случившийся в теле переизбыток энергии. С богами, правда, Дребен ещё близкого знакомства не сводил, но, поразмыслив, решил, что такой опыт ему не помешает. Бог, кем бы он ни был, вряд ли затевал дурное – скорее, прежде чем зима скуёт морозом землю, хотел потешиться добрым обществом и весёлой затеей. Оба скинули одежды до пояса – тело Каштановой Бороды было с хорошо развитой мускулатурой, вены выступали под смуглой кожей как прожилки на осеннем листе, да только и Дребен чечевичную похлёбку не деревянным сабо хлебал. Сначала оба ходили вокруг, будто примерявшиеся начать драку уличные коты. Потом Каштановая Борода налетел на гнома хлёстким зимним ветром, колкой снежной крупой, язвя лицо, руки, грудь. Дребен, поднырнув под руку, показавшуюся ему вдруг опушённой снегом еловой лапой, что есть силы ткнул кулаком в бок – будто в болото, затянутое ряской рука ушла и в чернично-огненных сумерках снова повис весёлый смех. Словно повилика оплела вдруг его ноги, липовые листья закрыли глаза, жужжание жуков сбило с мысли, где противник. Хезер ударил наугад, норовя схватить за бороду насмешника – ощущение было, будто схватил крапиву. Но и противник застонал. - Хех! – довольно сказал себе гном. Наскочил, как лосось, прыгающий через речной порог, подмял под себя – будто бы кучу осенних листьев. Ухватил их руками крепче, стал мять – словно морошка и спелая земляника давились в руках, пьяня ароматом, стекая прохладным липким соком. - Довольно тебе, медведь! – весело сказал Каштановая Борода, ловко выворачиваясь из его рук. – Не сбила тебе рябиновка прицела, любитель подкармливать пеночек. Славно было, славно. Что ж – уговор есть уговор. Нунн я. Бог лесов и дикой природы. Не ваш, да уж, - рассмеялся он, видя, как по-совиному округлились глаза Дребена. – Ну, у богов тоже всё запросто – бывает, захаживаем друг к другу в гости. Посмотреть я пришёл. Землёй вашей полюбоваться, дремотой трав и деревьев. Рад был тебе, Дребен Хезер! Да и рябиновки уж, почитай, лет пятьсот не пил. Раскатился, разнёсся над притихшим лесом смех, в котором слышался и вой зимнего ветра, и весенняя капель, и стук дятла, и плеск реки. Разнёсся – и будто убаюкал всех и всё. Нунн, улыбаясь, бережно притушил костёр. Пожал крепко мозолистой, твёрдой, как древесина дуба, рукой протянутую руку гнома. - Лёгкой дороги, радости в сердце, если судьба так лежит – ещё встретимся. Дребен Хезер степенно кивнул. - Закрой-ка глаза, - велел бог. Дребен подчинился – уж если до сей поры Каштановая Борода причинил урон только бутылке рябиновки, значит, нет ему резона и сейчас делать что-то плохое. - Открывай, медведь, - прошелестело осенним ветром. Дребен медленно открыл. Мальвово-медовый рассвет вставал над миром. Курился дымок над домишками Сарбринара. Начинался новый день. У ног гнома лежала полная бутыль смородинного вина.