сцеплены

- Я снова это сделал. Голос Гука по телефону дрожит, почти срывается. Тэхену даже не нужно отвечать, разворачиваясь на ближайшем перекрестке и устремляясь в совершенно другую сторону. Тэ не может вспомнить, когда его жизнь стала похожа на американские горки. В какой именно момент он стал то взлетать, то падать, практически полностью отдаваясь другому человеку. И если раньше это было лишь аттракционом, то теперь превратилось в мертвую петлю, когда ощущение невесомости не вдохновляет, а разрывает на куски. Это почти удушье, нет, это даже хуже удушья, потому что Тэхен душит себя собственными руками. Уверенно пережимает свое горло, с каждым днем загоняя себя во все более и более мрачное место. Собственноручно копает себе яму, в которую уже может поместиться его гроб. "Нет, Чонгук здесь не при чем", - оправдывает парня Тэ, снова находя Гука в полуприпадочном состоянии. Выслушивая. Успокаивая. Целуя крепко, сильно, настолько отчаянно, что слезы льются рекой из глаз. Это ебучая созависимость. Блядская зависимость от Чонгука. Тэхен уже знает, что будет дальше. Гук извинится перед ним в сотый или в тысячный раз, Тэ уже сбился со счета, и парень простит его. Будет верить его словам о том, что Чонгуку становится лучше, будет учтиво и не очень спрашивать о самочувствии, будет лезть, если это необходимо, но не отступится. И все опять пойдет по пизде, как по кругу. Как сейчас. - Я люблю тебя, - произносит Гук, крепко обнимая и целуя, пачкая одежду Тэхена своими окровавленными запястьями и сжимая так сильно, что трещат ребра. Тэ верит. Ведется, как пятнадцатилетний влюбленный мальчишка, попадаясь на удочку этой фразы, медленно и верно отравлявшей его легкие и туманившей разум. Он знает, что Чонгук не врет, покрывая его тело поцелуями, солеными от вкуса слез и крови, он не может устоять, не прижав его к себе. Тэхен по уши погряз в этом и не способен выбраться из кольца любимых рук, в одно мгновение обросших колючими шипами. Они словно в сказке О. Уальда "Соловей и роза", и, пока Тэ рядом с Гуком, пока он чувствует его, шипы лишь сильнее впиваются в его грудь и сердце. Они оба кровоточат, только один - на поверхности, а другой - глубоко под кожей. Тэхен более чем уверен, что его не заводят эти игры с дыханием, но он дышит лишь воздухом Чонгука. Отдает ему самого себя и питается крохами того, что останется. Он медленно тонет и пытается приспособиться к этому, словно рыба, научиться вдыхать разреженный кислород. Вот только его человеческие легкие на это не способны. - Я безумно люблю тебя, - повторяет Гук, разбивая Тэ сердце снова. Оно далеко не стеклянное, но каждый раз бьется на хрупкие осколки, которые Тэхен ночами усиленно склеивает алкоголем, пока Чонгук не видит. Тэ чувствует, что эта зависимость сведет его в могилу. Он сам, блять, покончит со своей жизнью раньше, чем Гуку действительно удастся порезать свои запястья правильно. Глубоко и вдоль. Точно так же, как Чонгук режет Тэхена прямо сейчас. Ким Тэхен сам подписался на это, поставив в невидимом договоре свою кровавую печать. Сам подпустил Гука ближе, впустил его в себя, чтобы тот разгромил всю его нервную систему, проковырял дыры в его голове и установил в мыслях новый порядок. "Чонгук не понимает, что делает", - мелькает в голове Тэ, пока тот заботливо смывает кровь с запястья и целует больное место, будто ожидая, что эта вечно открытая рана когда-нибудь зарастет. Вместо старых шрамов проявятся новые, не пройдет и недели, и Тэхен вновь будет проклинать и ненавидеть себя за происходящее вокруг. Он неосознанно или даже осознанно примерил на себя роль матери Терезы, надел терновый венец на голову и навсегда остался в мучениках. Тэ далеко не святой, он мазохист, который постоянно прощает Гука, постоянно отвечает любовью на все его поступки, боясь потерять. Пытается достучаться, старается найти врача, усиленно и в то же время ненавязчиво хочет намекнуть Чонгуку, что это уже не может продолжаться. Но тот не слышит. Гук использует его, как свой расходный материал, вертит им, как вздумает, словно кукловод, дергает за ниточки, одними лишь словами ломая Тэхену колени. Выбивая из-под ног почву и опору, заставляя переживать, круша все, до чего только он может дотянуться. Чонгук делает это неосознанно. Ему нужна помощь. Тэ бессилен в этом, каждый день просыпаясь и мысленно надеясь, что Гук услышит его. Каждый день с тревогой ожидая сообщения или звонка, каждый день встречаясь со взглядом, отравляющим нутро. Тэхен не просто смертельно устал, он сточился, оставив за собой лишь один оголенный нерв, в любую секунду готовый смениться отчаянным воплем. - Я люблю тебя, - словно мантру, какое-то заклинание, способное на миг оживить Тэ и тут же забрать его жизнь, шепчет Чонгук, заключая лицо парня в ладонях. Он почти бредит этой фразой, не сводя с Тэхена глаз, понимая, что они оба больше так не могут, и отчаянно боясь, что Тэ уйдет от него, оставив в темноте наедине со своими страхами. Гук видит проблему, но не находит в ней решения, цепляясь за Тэ, словно утопающий за соломинку, и уверенно тянет их обоих на дно. Тэхен готов пожертвовать собой, лишь бы Чонгук мог оказаться на поверхности. Тэ научится дышать под водой, даже если его легкие не способны на это, если они горят и обжигают его изнутри, если ему настолько плохо, что кроме крика не осталось ничего, Тэ научится. Он должен быть сильным ради них обоих. Он должен, даже если это уже сломало его, и прикосновения Гука лишь продырявят в нем очередную брешь. Они сплетены воедино. Сцеплены настолько сильно, что Тэхену уже никогда не освободиться. Он застрял в этом болоте, погряз в мыслях Чонгука, и дикие, ядовитые шипы вросли в его кожу. Тэ настолько привык к этой боли, что не сможет их выдрать, потому что уже не сможет жить без нее. Побеги Чонгука уже пустили корни в нем, уже затронули все, до чего могли дотянуться. Тэхен отдал всего себя, без остатка, медленно умирая в чужой голове. - Я люблю тебя, - окровавленная рубашка уже давно валяется на полу, смятая и никому не нужная. Поцелуи соленые и горькие без слез, и лица освещаются лишь ночником. Кудри липнут к лицу, капли пота бледно блестят при свете луны. Тэ не в силах произнести ни звука, завороженный губами Чонгука, обездвиженный его поцелуями, готовый провалиться в этот омут снова. Раз за разом, пока от него не останется ничего, кроме стеклянных глаз и полумертвой улыбки. Пока его искра окончательно не гаснет и не превратится в холодный черный уголь. Его сердце уже постепенно каменеет, своей тяжестью давит на грудь, на легкие, и Тэхен вновь задыхается в сетях Чонгука. Это безумие. Самое настоящее безумие, в которое Тэ окунается с головой, погружается в боль, в самое пекло, искренне надеясь, что его страдания когда-нибудь вознаградятся. Надежда умирает последней, и сейчас она едва теплится на губах, греется в объятиях и смешивается с отчаянием, разъедая Тэхена, кость за костью, образовывая злокачественную опухоль. Их созависимость похожа на болезнь. Они оба больны, оба утопают друг в друге, растворяясь и надеясь, что этот кошмар закончится. Сцеплены, словно два звена, словно криво сросшиеся корни двух деревьев, несчастно посаженных слишком близко друг к другу. Они умирают, медленно, мучительно, продлевая эту смерть в прикосновениях, растягивая ее, уже практически не отличаемую от удовольствия. Тэхен не может избавиться от этой зависимости, не отрубив Чонгуку целованные руки, не задушив его жадным укусом в шею, не стерев все воспоминания и не подмяв тело Гука под своим. - Я безумно люблю тебя, - вновь повторяет Чонгук, заставляя сердце пропустить стук. Заставляя проникнуть внутрь, сжать желанное тело в простынях, целовать его до умопомрачения, если, конечно, Тэ еще не до конца лишился рассудка. Эта фраза заставляет его наступить на те же грабли, чувствуя себя кому-нибудь нужным, и Тэ буквально скользит по лезвию ножа, по крайне тонкому льду, вдыхая Чонгука, шумно дыша от пальцев, впивавшихся в спину вторыми шипами, глотая ком в горле от жадных поцелуев и желая утонуть в этой пропасти навсегда. Перестать бороться, ломать руки и ноги, цепляясь за каменные уступы в попытках выбраться. Он не знает, кого ненавидит больше: Чонгука, постоянно державшего его на грани паники и истерии или себя, так легко попавшего в этот капкан и застрявшего в нем. Полюбившего свою клетку и своего тюремщика, мчась на первый же тихий зов о помощи, уставшего раздирать горло в клочья своими воплями в полумрачной тишине спальни. Тэхен уверенно затягивает петлю на своей шее, и Гук неосознанно помогает ему, поправляя веревку и проверяя этот ошейник. Тэ клеймен, словно раб, и почти вознесен за свои муки, вбиваясь в желанное тело без остатка, умирая внутри от своей же любви, которая поглощает его целиком, которая великодушно прощает каждый момент невесомости, каждую потерю гравитации, каждое падение на тонкий и хрустящий под ногами лед. Тэхен продолжает блуждать по бесконечному лабиринту, идя на голос Чонгука, погружавшего его под воду. Он почти ослеп и обезумел, зацеловывая шрамы на запястьях и любя их всем сердцем, облизывая выступавшие капли крови и наслаждаясь их металлическим привкусом, ядом, добровольно вливавшимся в его тело. Тэ будет ходить по этому кругу, пока от него не останется ничего. Выслушивая. Успокаивая. Целуя крепко, сильно, настолько отчаянно, что слезы льются рекой из глаз. Это ебучая созависимость. Блядская зависимость от Чонгука.