Infinity Edge

Время — это река. Река медленная и непреклонная, то теплая, как ласковое море Кони-Айлэнда, то ледяная, как горные ручьи. Она может застаиваться, когда ты ждешь чего-то важного, а иногда обрушивается вниз бушующим водопадом, не давая насладиться моментом. И уж ты совершенно точно не выбираешь, расслабиться ли в мягком обволакивающем течении или захлебываться в водоворотах бурлящих порогов. Можно долго рассуждать о природе времени и его особенностях, но суть от этого не изменится: моя река пересохла, слилась в подземные воды, а затем я был вышвырнут в океан. Жизнь вокруг похожа на сон. 70 лет — это не промежуток, не «период времени» — это эпоха. Все изменилось настолько, что я чувствую себя ребенком: новые правила, новый быт и, конечно, новые технологии. Мой мир сдвинулся по всем осям, я плаваю в этом информационном поле и не знаю, за что зацепиться. Манхэттен похож на сюрреалистический кошмар: все вокруг горит, мерцает, шумит и пульсирует. Лица улыбаются со всех афиш, приторно сладкие, с горящими словно в лихорадке глазами, и они напоминают мне пациентов из клиники, где работала моя мать. Вот тому полному джентльмену, который в гастрономическом ажиотаже поедает чипсы, точно скоро понадобится помощь. Дама с экрана напротив одета так фривольно, что мне неприятно на нее смотреть. И все продолжает моргать, бегать лентами надписей; небоскребы нависают вокруг, громоздкие и одинаково безликие, и такой же безликой желтой вереницей тащатся бесчисленные такси, изредка настойчиво гудя. Я пытаюсь фокусироваться на надписях, но, кажется, в 70 лет пропасти канул и привычный английский язык. Я не знаю этих людей и совершенно точно не испытываю к ним доверия. Но что остается тому, кто барахтается в океане без спасательного жилета, как не вскарабкаться на проплывающий мимо корабль? Ник Фьюри кажется человеком слова, но он так же насторожен, как и я, сверлит спину своим по-ястребиному колким взглядом, как только отвернусь. Для него я символ Америки во всем его великолепии, несгибаемая боевая единица, но неужели он не видит, что мое время прошло, что нет больше той страны, за величие которой я ратовал? Как нет больше «коммандос», нет «Гидры», нет радиотрансляций с мыльными операми и сухого закона, нет свинга и бриолина, нет водянистого кофе с раритетной сгущенкой по воскресным утрам и героинового порошка от простуды. И нет Баки. Почетное последнее место в списке того, что никогда не станет прежним. Мне в целом наплевать на обстановку, — можно принять новые правила, изучить новую технику, познать новое общество, — ничего такого, с чем не справился бы рядовой солдат. Важнее то, что у меня нет желания этого делать. Я мимолетно удивляюсь, поражаюсь откровенности и яркости картинок и речей, а в следующую секунду снова трезвею головой. Не мой город, не мое время, не мои люди. Баки был моим якорем: он был связующим с окружающим миром, делегатом от партии «Необщительный Стив»; показывал мне то, на что я никогда бы не обратил внимание сам; его энтузиазм разжигал во мне интерес к жизни и желание творить; в конце концов, он заботился обо мне, ничего не требуя взамен. Таких людей днем с огнем не сыщешь, а Баки был особенный, в единственном экземпляре, и это сделало его чертовски незаменимым. Я прогонял свои интересы и взгляды через призму его одобрения, верил как себе и, сам того не замечая, привязался к нему узами крепче, чем вибраниумовая нить, — ни порвать, ни разрезать. Выходит, я и умер вместе с ним. Уверен, что Фьюри интересуют мои возможности как суперсолдата. Он часто смотрит на меня, будто не решается спросить, жадно и пронзительно, но продолжает молчать. Вчера Ник пришел с дарами и, надо сказать, «Щит» определенно знает, как подкупать и где подмаслить. В моем временном владении конспиративная квартира на окраине Бруклина. Конечно, совпадения не случайны, и я все равно собирался разведать здесь все, пройтись по старым улочкам и попробовать уловить хотя бы немного знакомых нот в этой городской мелодии. Однушка («студия», как выразился Фьюри) замечательная, — светло, просторно и чисто, как в музее; у окна огромная кровать с кучей подушек, кожаный диван перед черной панелью непонятного назначения, шкаф, массивный стеллаж для книг и стойка возле холодильника, как в настоящем баре. Деревянные полы устланы коврами, в которые так приятно зарываться пальцами. С удивлением отмечаю, что батарея тёплая, а свет включается по щелчку выключателя, — это кажется мне чудом, и некоторое время я стою, поглаживая пальцами теплые изгибы. Могу поспорить, что эти апартаменты были бы подходящими даже для президента. Комната и деньги на расходы — это хорошо, но, что еще лучше, так это папка на барной стойке. Кропотливо собранная информация на десятках заламинированных листах, — досье на «коммандос», доклад о живых родственниках моего отряда, карты с координатами, советы по маскировке в толпе, денежные эквиваленты и адрес музея. У меня, черт возьми, есть музей. Волнение копошится внутри, скручивает змеиные кольца. На столе дело Баки, отдельно от папки. Пропал без вести. «Я должен был его искать. Должен был убедиться, чтобы точно, чтобы до конца…» Пролистываю гладкие страницы, полные бесконечных отчетов, рапортов, данных. Военные обшарили всё на месте аварии, но не нашли и следа Баки, как будто он вовсе не падал с поезда у меня на глазах. Информация подробная, пестрит фотографиями и фактами, и я не вижу смысла не верить ей. Годы бюрократии лежат передо мной, впаиваются в существующую картину мира, дополняют ее логичными выкладками. Когда я дохожу до середины, приходит жуткое ощущение сюрреализма: Баки упал в ущелье много лет назад и его так и не нашли; мои глаза видели падение Баки около недели назад. Так когда было падение? И было ли оно? Паника ширится внутри прохладным комом, окатывает ливнем мурашек, заставляет подергиваться пальцы. Физически чувствую, как холодные тиски сжимают мою грудь и мешают дышать. Реальность ползет по швам, и я не могу понять, что из окружающего мира есть правда, а что — плоды запутавшегося воображения. Возможно, случай в поезде — это сон, предательски правдоподобный сон, яркое воплощение всех моих опасений и страхов, а Баки спокойно живет где-то неподалеку, и все, что требуется, это выйти на улицу, сократить дистанцию до минимума и постучаться в заветную дверь. Очевидность идеи бьет под дых. «Время — ценный ресурс, не стоит терять его почем зря» — одухотворенно размышлял я, долистывая последние страницы и утыкаясь взглядом в список фамилий и адрес. Решение всех моих проблем, подарок судьбы. Слова складываются в голове как конструктор, аккуратно входят в пазы, формируют предложения. У сестры Баки есть дочь. И она живет здесь, в Бруклине, там же, где раньше обитал сам Баки. Первое время я не могу в это поверить, оно обнадеживает своей простотой, напоминает луч света, который разгоняет мрак колодца: может тебя пришли спасти, а может сейчас снова задвинут крышку. Мимолетные опасения выжигает огонек надежды, и мне совестно, что я забыл про этого старого товарища, который не раз направлял меня на правильный путь, окрылял и одобрительно улыбался с небес вслед. Набрасываю на себя черную куртку — подарок Фьюри, и вылетаю за дверь, закинув папку в рюкзак на всякий случай. Музей встречает посетителей непрекращающимся шорохом обуви и гулом ребятни. Кажется, в субботу добрая половина окрестных школ решила организовать сюда экскурсии. Я чувствую себя обманутым. Кругом цвета американского флага, куда ни кинь взгляд, сплошное красно-синее безумие, россыпи звезд и лица, которые я не узнаю. Фотографии плоские, не «чувствуют» моих людей и я злюсь на фотографа. Стенд, посвященный Баки, похож на огромный надгробный камень, мертвенный холодок пробирается под рубашку вслед за этим осознанием. Вокруг склеп, но люди смеются, показывают пальцами, восторженно переговариваются. На их лицах искренние улыбки и восхищение, и я чувствую, как рвется ткань реальности, дробится на широкие гримасы, нарезается на звездочки формой для печенья… Взгляд фокусируется на застекленной витрине, я вижу фотографию внутри. «Это не ваше.» «У вас нет на нее прав!» Хочу разбить витрину и забрать снимок. Единственное фото в неприметном уголке маленькой полки, и оно стоит всех клочков бумаги в музее, всех мемориальных надписей и цветных знамен. Я помню этот момент: мы смеялись до слез, трезвые и искренние, после того как Баки очередной раз предпочел мою компанию симпатичной медсестре. Если бы у улыбки был калибр, то эта бы градировалась убойным «45-м». Раскрасневшийся и чуть смущенный (я и забыл, почему), смеющийся Баки был оружием массового поражения. В тот раз зацепило и меня, причем крепко, иначе я не могу объяснить происхождение этого снимка, — не припомню, чтобы нас кто-то фотографировал. Слишком острое, слишком личное. Чуть успокаиваюсь и ставлю галочку в голове прийти и забрать эту фотографию, — ей не место в лощеном музее среди надгробий и почетных лент. Она живая. После часа блужданий я спрашиваю у прохожего, в какой стороне Рэд Хук. «Вы в самом центре!» — смеется он, оставляя меня недоумевать. Вокруг сплошные новостройки, красивые, играющие контрастом дерева и стекла. Зелень захлестывает парки, и я иду, приоткрыв рот, и пытаясь уловить хоть что-то знакомое, но тщетно. Аккуратная улочка врезается в набережную, вызывая у меня новый приступ удивления. Складские кварталы исчезли почти полностью или были перестроены под новые строения, яркие, поблескивающие сталью и стеклом. Деревянных причалов уже не существовало и в помине, зато массивные бетонные молы прорезают воды залива. Вдоль набережной гуляют люди, бегают с собаками, катаются на велосипедах, и за всем этим размеренным движением я замечаю привычную громаду сахарного завода. «Все же мой район» — шепчу в никуда, стараясь разглядеть все и сразу, охватить взглядом, вспомнить. Еще спустя полчаса и нескольких прохожих для расспросов, я стою возле дома Барнсов и не могу решиться постучать в дверь. Мир плавится вокруг, и я боюсь, что Баки не откроет мне дверь. «Разве не логично то, что он не откроет?» «Логично, но неправильно» Не стоит недооценивать силу человеческого убеждения. Затрудняюсь сказать, сколько я простоял перед дверью, рассуждая о сущности бытия и его нормах, но, в какой-то момент она сама бросилась мне навстречу. Сталкиваюсь лицом к лицу с миловидной женщиной средних лет, — у нее роскошные каштановые локоны и приятное лицо с обаятельными морщинками в уголках глаз. Если бы Баки был женщиной, но выглядел бы примерно так. Видимо, я слишком долго откровенно пялюсь на ее лицо. — Вам помочь? — цепкий взгляд осматривает меня, и, видимо, признает неопасным. — Я, м-м… — слова не хотят собираться в кучу, и я выдаю шаблонное. — Вы не опаздываете? — Ради вас задержусь, — говорит она, прищурившись, и опирается спиной на дверной косяк. Я пытаюсь не слишком пожирать женщину глазами, но выходит плохо. — Так что? — Джеймс Бьюкенен Барнс. Он жил здесь, верно? — спрашиваю в лоб. Она чуть хмурится, будто обдумывает вопрос. — Жил. Он брат моей матери, но самой мне не довелось с ним познакомиться. Мама рассказывала, что дядя был тот еще пройдоха и бабник, — последнюю фразу она произносит картинным заговорщицким шепотом. Мне хочется смеяться. — Простите, мэм, могу я поговорить с Ребеккой? — в голосе столько ожидания и почти мольбы, что меня самого от этого мутит. — О, так вы знакомы? Обычно симпатичные парни интересуются мной, а не мамой, — показательно ворчит она, и я не могу сдержать улыбку. — Ма-а-м! К тебе пришли! События раскручиваются с такой скоростью, что я не успеваю их осознавать. Женщина оправляет пальто, жестом приглашает меня войти, ждет, пока я неловко стащу с ног кроссовки, и ведет по длинному коридору в гостиную. Я бы никогда не узнал этот дом. Он кардинально видоизменился и стал неуловимо похож на мое новое обиталище, только уютнее. Обшарпанное дерево сменилось идеально гладким светлым покрытием, стены обклеены обоями цвета топленого молока, с потолка свисают изящные люстры. Скажи я Баки, что в его доме когда-нибудь будут висеть люстры, он бы долго хохотал. Бекки узнала меня. И, что самое приятное, не стала расспрашивать и забрасывать сочувственными улыбками. Мы сидели в гостиной, у потрескивающего дровами камина, и упивались прошлым: с трепетом вспоминали Великую Депрессию, погрязший в матросской ругани и красном камне Рэд Хук, грязные воды залива, поездки в скрипучих трамвайчиках и, конечно, Баки. Она показала мне дом, и все слилось в череду бесконечных “а помнишь?” Я мог рассказать обо всем, что стояло в комнатах, а некоторые вещи помнил лучше самой хозяйки. Почти все из тех времен истлело, потерялось, было выброшено. Мы прошлись по всем фотографиям на каминной полке, и Бекки, славная хохотушка Бекки, разменявшая 8-ой десяток, рассказывала мне о новом мире, о своей дочери и внучках, о том, как скучает по юным годам. Я окончательно потерялся во времени, не мог понять, молод я или стар, жил я раньше, или живу сейчас. Мозг никак не хотел принимать оба этих факта, упорно разделяя мир на Стива «до» и Стива «после». В последней комнате я замер, не веря своим глазам. На дальней стене висело зеркало, большое, в полный рост, с почерневшим от времени деревом рамы, и я узнал его. Именно перед этим монстром, оставшимся еще от старых хозяев дома, Баки прихорашивался перед свиданиями (точнее будет сказать, когда он собирался куда-то выходить). Мне никогда не нравилось это чудовище, как будто выползшее прямо из викторианской эпохи. Такое рухнет, так и убить может. Но сейчас оно казалось мне самым прекрасным зеркалом на свете, символом того, что прошлое существовало, живым свидетелем нашей юности. Видимо, мое удивление и волнение были столь очевидными, что Бетти рассмеявшись, предложила мне унести с собой этот древний артефакт. «Тебе эта память нужнее», — сказала она с теплой улыбкой, и я чудом сдержал слезы, покоренный ее добродушием. Я правда нуждался в этом. Мы смеялись, когда мне пришлось признаться Бетти, что я понятия не имею, как вызвать машину, которая поможет мне транспортировать ценный груз домой. Она еще долго хихикала, что благодаря мне перестала чувствовать себя старой, и эта теплая домашняя атмосфера и дружелюбные подколы согревали мне сердце. Я снова почувствовал, что мир реален, что я здесь не один. Дома я приладил свое приобретение к стене напротив барной стойки. Зеркало отражало меня в полный рост. Никогда не любил эти стекляшки, — они выявляют все твои недостатки, тычут ими в лицо, унижают, как может унижать только сама реальность. Я с трепетом проглаживал шершавую деревянную раму, буквально чувствуя время под пальцами. Сколько ему было лет? Сто пятьдесят? Двести? На правой стороне, внизу, в районе колен, ножиком выцарапаны инициалы «JB». Ох и досталось Баки тогда! Возможно, когда-то это дерево могло похвастаться благородным светлым оттенком. Подозреваю, что так оно и было, — сзади осталась пара кусочков на несколько тонов светлее остальных, но сейчас рама казалась черной, будто подтертой сажей. По всей деревянной поверхности змеятся трещины, будто бы дунешь — рассыпется, однако, на ощупь она удивительно твердая, как древний камень. До поздней ночи я не могу оторваться от зеркала. Я здесь. Оно здесь. Значит и Баки здесь. В моем воображении он выверенными движениями завязывает галстук и усердно приглаживает волосы, чтобы казаться взрослее. Я видел это. Оно видело это. Подросток Стив скептически рассматривает себя в отражении, остается недовольным результатом, но все равно набрасывает запланированный скетч-автопортрет. Я ненавидел себя. Оно это чуяло. Баки очередной раз ссорится с матерью, и маленький Стив, лежа на полу и нервно черкая бумагу, наблюдает в зеркало за дверью краем глаза. Хлопает дверь в соседней комнате, в стеклянном мире возле косяка разрастается щель и в комнату вторгается отражение Баки, зыбкое и будто перекошенное. Я боялся. Оно посмеивалось. Прихожу в себя, когда комнату затягивает мрак. В зеркале подрагивают тени, углубляются, на глазах обретают форму. Я смотрю на отражение, заглядываю в него и мое восприятие пошатывается. Тело кажется плоским, тогда как мир за спиной бугрится объемами, которые я не в состоянии описать. Простая геометрия становится бессильной, я не могу соединить точку с точкой, отрезок с отрезком, разобрать картину на простые геометрические фигуры. Все будто пребывает в безумной суперпозиции: то, что только что было выпуклым, становится вогнутым, острое — круглым, и, могу поспорить, твердое — мягким. Это завораживает, и на секунду мне кажется, что мир сам осознает, что вокруг меня не та реальность, послушно плавит окружение за спиной, пытаясь вылепить из нее то, что должно там быть. Обшарпанная дверь, часть старого платяного шкафа, полка с книжками, Баки. Я почти вижу эту картину, она маячит в сознании на первом плане, ждет сенсорных подтверждений, и из моей груди вырывается стон сожаления, когда зеркало окончательно затягивает тьмой, а иллюзия развеивается. Огорченный, я ложусь спать. На следующий день дождь льет как из ведра, гулко стуча по водостокам. Я просыпаюсь в гораздо лучшем настроении, чем вчера. Пара нитей, которые связывают меня с этим миром восстановлены, — Бетти и мой новый исторический артефакт. Мне нужно больше якорей, этих немых (и не только) свидетелей моего существования, и я уверен, что отыщу их еще немало. «Фотография» — напоминаю себе лишний раз. Реликвия №3 в инвентарном списке Стива Роджерса. Кофе по рецепту с упаковки медленно закручивается в турке, когда мне становится не по себе. Волоски на руках и затылке встают дыбом, того и гляди начнут потрескивать, и я замираю, вслушиваясь в происходящее вокруг. Тишина бьет по ушам. Кофе на плите доходит до кондиции беззвучно, дождь неожиданно прекратился, хотя я не уловил момента, когда дробный перестук пропал. Тем лучше. Меня подергивает. Стеклянная панель — отличное приспособление, в ней отражается почти вся комната. Скашиваю на нее глаза и вижу, что беспокоиться не о чем: за спиной все чисто, — закрытый шкаф, дверь и зеркало. Никаких признаков опасности. Однако, ощущение не проходит. Воображение начинает работать самовольно, пытаясь дать осмысление неприятному эффекту, и я, черт подери, уверен, что кто-то пялится мне в затылок. Это чувство никогда не подводило. Нож со стойки сам оказывается в руке, и, волевым порывом отбрасывая иррациональный страх, я оборачиваюсь назад… …чтобы столкнуться взглядом со своей зеркальной копией, растрепанной и помятой. Мои глаза испуганно шарят по области вне зеркала, пробираются внутрь и оглядывают все уголки отражения. Докатились, мои собственные инстинкты стали подводить. Я тяжело выдыхаю и, последний раз мазнув взглядом по зеркалу, замечаю на своем лице легкую ухмылку, которая медленно истаивает под внимательным взглядом. Выражение собственного лица вызывает у меня резкое отвращение, и я рефлекторно подношу руку к губам, желая стереть мерзкое послевкусие. «Новая жизнь — новый Я.» Вслед за этой мыслью приходит страх. Что еще может измениться во мне, если на третий день новой жизни даже лицо начинает импровизировать и выдавать неизвестные доныне эмоции? Идея о предстоящих изменениях ввергает меня в ужас. Я не хочу меняться, я хочу собрать прошлое по кускам, восстановить канву событий и временно погрязнуть в былых днях, перекопать все старое поле и, возможно, похоронить себя на нем же. Будущее туманно. Весь день изучаю папку с документами и меряю шагами квартиру. Появляется все больше зацепок, и спать я ложусь с ощущением чего-то прекрасного, будоражащим кровь и воображение, с окрыляющим ожиданием грядущих находок. Тук-тук-тук. Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук. «Чертов дождь» — думаю сквозь сон и плотнее закутываюсь в одеяло. Дробный перестук продолжает терзать мои уши и, спустя пару минут, я автоматически начинаю слышать закономерности. Все люди хотят их слышать, и я не исключение, поэтому стоически терплю капризы погоды, пытаясь уснуть обратно. Тук-тук-тук. ТУК. ТУК-ТУК… Мои нервы сдают, когда интенсивность ударов возрастает. Кажется, будто дождь стучит внутри черепной коробки, отскакивает от стен и усиливает шум. Я вскакиваю с кровати, в следующую секунду подушка сильным ударом летит в окно и мягко отскакивает от стекла обратно в комнату. За окном лунная ночь, и нет ни капли дождя. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что стук идет не из окна, а сзади. Оборачиваюсь к двери и первое время не могу понять, что является источником звука: то ли дверь, то ли стена. Медленно крадусь по пушистому ковру вперед, и на полпути замечаю, что стук идет слева, от стены, куда прислонено зеркало. Звук кажется таким громким в ночном затишье, что, по моим скромным подсчетам, от ударов такой силы оно должно подпрыгивать на опоре, однако зеркало стоит как влитое. Соседи точно оборзели. Я прикладываю ухо к шершавым обоям, и в эту же секунду комнату окутывает тишина. Какого черта? Злость поднимается во мне горячей волной, и я иду к двери, мельком замечая боковым зрением свою собственную тень, метнувшуюся в зеркальном мраке. Дверь квартиры слева без опознавательных знаков. Стучусь несколько раз, повторяю действие, но все без толку. Открывать, похоже, никто не планирует. Выламывать чужие двери невежливо, поэтому я принимаю рациональное решение пойти досыпать, а утром поинтересоваться у Фьюри, кто мои соседи. Я ни черта не высыпаюсь. Фьюри, судя по голосу, тоже. Он говорит, что в квартире слева никто не живет. В это верится с трудом, учитывая события этой ночи, поэтому я решаю сделать самую адекватную и законную вещь, которую только можно придумать: воспользоваться особыми уроками Баки Барнса о взломе замков подручными предметами. Когда это делал Баки, получалось быстрее. В разы быстрее. Спустя пятнадцать минут ковыряния в замочной скважине, дверь, похоже, решила меня пощадить и открылась. Внутри было и правда пусто. Я зашел внутрь, погулял по пустой квартире, поизучал смежную с моей квартирой стену. Судя по воспоминаниям о прошедшей ночи, в стену долбились как минимум прикладом, однако на обоях ни царапинки. Тук-тук-тук. Тук. Это звучит почти издевательски. Из-за стены, которую я пристально изучаю. Мои ощущения начинают напоминать тот азартный зуд, который испытываешь, когда хочешь прихлопнуть надоедливое насекомое. Я мчусь обратно в комнату под звонкий перестук и замираю в дверях в тот момент, когда звук обрывается. Подлетаю к стене, пару раз стучу в нее костяшками, чувствуя себя идиотом. Бетон отдается глухим, как кашель тяжелобольного, стуком. Ведомый интригой, я пробую все поверхности у стены. Кровать мягко поддается под кулаком, полка звучит ярче, но все равно глухо, и в порыве действа я выстукиваю SOS на резной раме. «Тук» — звонко раздается из зеркала. Моя рука задержалась на раме, и я чувствую, как звук резонирует в ладонь. Мысли выметает волной беспричинного страха, неожиданно пустившим корни во всем теле, тесно оплетшим сердце и желудок. Все это кажется издевательством, — а может в моем новом мире это норма? Если люди могут общаться через маленькие пластиковые коробочки, то может и у зеркал теперь больше функционала? Ободренный этой идеей, я с предвкушением смотрю на зеркальное полотно и в очередной раз созерцаю собственное раскрасневшееся лицо. «Не показалось ли мне?» «Несколько раз подряд? Нет, здесь что-то есть!» — я отказываюсь принимать факт появления слуховых галлюцинаций. Не думаю, что суперсолдаты способны ими страдать. День наполняется смыслом, и я приступаю к самому правильному в данный момент действию, — наблюдению. Ковер мягко пружинит по моим весом, когда я опускаюсь напротив зеркала и аккуратно центрирую свое изображение. Так правильно. Стеклянная гладь чиста и неподвижна, но я чую подвох и решительно погружаюсь в созерцание. Не знаю, сколько времени я провел, бездумно водя взглядом по отражению. Все это похоже на одержимый бред, но я доверяю инстинктам, к тому же заняться все равно было нечем. Иногда мне казалось, что я снова могу уловить странные метаморфозы изображения, придать зеркальному миру объем, расширить его, заглянуть за пределы плоскости, но каждый раз глаза автоматически фокусировались на деталях и иллюзия рассеивалась. Я пробовал спровоцировать тот самый стук, который должен что-то значить, но последовательность истерлась из памяти, оставив только раздражающий звук. Пробовал постукивать по раме, молча созерцать, обшарил все зеркало спереди и сзади, залипал в зазеркалье стоя, сидя и лежа на ковре. Кажется, в какой-то момент я уснул. Густая тьма клубится вокруг, сдавливая и тесня. Пол подо мной подрагивает, и откуда-то снизу доносится размеренный гул, как от множества заводских станков. Прижимаю ухо теснее, отмечая, что во сне я перекатился с ковра на гладкий прохладный пол, и мне чудится, будто гул сложен из сотен и тысяч голосов. Каждый говорит что-то свое, у каждого своя интонация, но частности ускользают от меня, тонут в пучине целого. Я встаю и чуть не падаю обратно. Голова покруживается, желудок сдавливает болью, и я вспоминаю, что несколько дней не ел, выкручиваясь кофе и водой из под крана. Во сне ощущения кажутся странными, слишком ощутимыми и реалистичными. Протягиваю руки вперед и недоумеваю, — там, где должно стоять зеркало — пустота, вокруг тоже. Вспоминаю, что это все же сон, а окружающему миру в стране сновидений надлежит меняться. Вокруг тьма, но мои руки светятся, пульсируют красноватым огнем, как мигалки скорой помощи. Запястья жжет, и я разглядываю собственные конечности так, словно вижу их впервые. Так оно и есть, ибо эти руки не мои. Ладони гладкие как мрамор, ни трудовых мозолей, ни отрывистых линий, испещряющих ткань как трещины скалу, но остальные руки, вплоть до плеч, бугрятся плотными венами и перевиты красным цветом. Это похоже на нити, и я с ужасом замечаю, что они не просто обмотаны вокруг моих рук, они протянуты внутри меня, пропитаны кровью, то ныряют в тело, то вьются причудливым узором под кожей, то обрываются, торча из плоти. Единственная целая нить тянется из запястья в темноту, помаргивая багрянцем. Я вижу, как капля крови медленно сползает по ней, впитываясь в волокно, становясь все меньше и меньше, а огонь разгорается ярче, насыщаясь топливом, высвечивает участок впереди. Сон диктует свои правила, и я принимаю их. Иду вперед, вслед за изгибами светящейся нити. Она змеится в темноте, не подчиняясь привычным законам физики, то ныряет вниз, то отвесно устремляется наверх. Я следую за ней и стараюсь не задаваться вопросами. Запястье подергивает, и я на пробу аккуратно тяну нитку на себя. Волокно не поддается, зато боль пышным цветком распускается под кожей. Это кажется любопытным. Не так часто сны посещают меня, но пока что обходилось без болевых ощущений. Внезапно нить натягивается, дергая руку и заставляя вскрикнуть от боли. Я спотыкаюсь и упираюсь взглядом в зеркало. Небольшое, как вешают в ванных комнатах, оно парит над той черной субстанцией, что заменяет здесь землю, но меньше всего меня сейчас волнуют его параметры. В зеркале я вижу Баки. Мне рассказывали, что во снах человек может увидеть только тех, кто повстречался ему в реальности. Мы можем не помнить, что наш взгляд выцепил из толпы того или иного человека, но в голове его образ навеки сохранен. Этот Баки не был плодом моих воспоминаний, потому что такого Баки не существовало в реальности. У моего друга никогда не было пустого взгляда. Он и минуты не мог усидеть на месте неподвижно, не говоря о статичном залипании в зеркало. И совершенно точно у него никогда не было длинных волос, спутанных и при любом движении падающих на лицо, ибо свою прическу Баки холил больше всего на свете. Я смотрю на незнакомца и внутри поднимается едкая волна страха. Неужели я когда-либо представлял Баки таким, холодным и отстраненным? Сами подобные мысли были бы кощунством. Нить заканчивает свой путь в зеркале, исчезая сразу за границей. Ощущение абсурдности происходящего накрывает меня с головой. Руки сами тянутся к единственному материальному объекту, потрогать его, ощутить холод стекла под руками, и я бездумно вожу пальцами по ледяной гладкости, вычерчиваю сложные фигуры. Постукиваю на пробу, будто пришел в гости к старому знакомому. Не-Баки вздрагивает, и его взгляд обретает осмысленность, обводит зеркало ровным прямоугольником, из угла в угол, но будто бы избегает смотреть себе в глаза. Я слышу, как мой стук разносится вокруг, отражается от стен, дробится и плодит эхо, нарастает ударной волной, а в следующую секунду зеркало разбивается сотнями осколков. Вечность дышит влажным пещерным холодом мне в лицо. В глаза врезается панорама нового Бруклина. Мелкий дождь острыми иголочками вбивается в кожу, повинуясь хаотичным порывам ветра. Руки саднят. С недоумением подношу их к лицу и вижу кровь, сочащуюся из мелких порезов. В левом запястье застрял большой осколок стекла, искорки стеклянной крошки разбросаны повсюду, а я стою, высунувшись по пояс, в окне 12-го этажа. Прекрасно. Хорошо, что дома находится аптечка. Аккуратно достаю все осколки, и на столе скапливается небольшая кучка стекла с розоватыми потеками. Мое воображение рисует лед в «Кровавой Мэри», которая когда-то так не понравилась Баки, и наружу вырывается тихий смех. Смех пропитан миндальной горечью, и я не могу определиться, хорошее это воспоминание или грустное. Может ли быть хорошее воспоминание грустным? Сомневаюсь. Комната медленно погружается во тьму. Пока я спал, наступил вечер, и Бруклин за окном постепенно тонет в дождливой мгле. Моя голова как с похмелья, — не хочу есть, не хочу спать, не хочу никого видеть. Отголоски сна повисают в сознании, и я прокручиваю каждую мелочь раз за разом. Все кажется нормальным, — я на пороге чего-то важного, чего-то, что поможет мне найти свое место в этом мире, почувствовать себя живым. Тот Баки показался мне живым. В сумерках я тащусь к зеркалу, шумно шаркая по ковру, и разглядываю себя. Футболку давно пора сменить, — она мятая и в кровавых потеках, под глазами запали синяки, а взгляд лихорадочно поблескивает. Это не болезнь — это идея. Я пытаюсь сфокусировать взгляд на том, что за моей спиной, но не могу, — оно расплывается, ускользает от глаз, зыбко подрагивает. Моя фигура правильных объемов и пропорций, но то, что сзади, совершенно не отпечатывается на сетчатке глаза. Тру веки, но это не помогает. Я вижу, как за спиной концентрируется тьма, плавно обтекает мой силуэт и вслед за этим инстинкты врубают тревогу. Электричество гуляет по коже, в животе скручивается ощущение угрозы, но я игнорирую свое тело, жадно цепляюсь глазами за тень и опускаюсь на ковер. Черная дымка остается стоять, клубиться в темноте, и я готов поклясться, что она скрывает нечто важное. В зазеркалье мы расположены так, что кажется, будто призрачная фигура держит руки на моих плечах, и я чувствую фантомное касание. До утра все остается как прежде. С рассветом фигура больше не стоит в зеркале мрачным туманным сгустком, но мой силуэт будто очерчен черным маркером. Хихикаю как идиот, это выглядит увлекательно, наблюдать за странными метаморфозами, пытаться поймать то, что даже не можешь постичь. Идея приходит спонтанно, и я, как есть, в грязной футболке и босиком, иду в ближайший магазин мебели. К вечеру в квартире появляется новый собрат для древнего артефакта, я любовно оглаживаю раму, царапаю на свежем дереве свои инициалы и тащу зеркало к барной стойке. Пространство замыкается. Секции уползают в зыбкую бесконечность, как вагоны поезда исчезают в черном тоннеле. Меня передергивает от живости сравнения. Сознание теряется, разбиваясь об иллюзию, и я готов поверить, что каждый новый прямоугольник комнаты — это отдельный мир, замкнутый и логичный, как стеклянные шары, заполненные водой и блестками. Потряси, и начнется шторм. Десятки моих копий замерли в каждой камере, но только у ближайшей ко мне есть черный ореол. Я оборачиваюсь назад и вижу сплошную черноту, без намека на мою голубую футболку и потертые джинсы. Не уверен, что это нормально, все происходящее пугает меня, но ощущение ажиотажа не пропадает. Нечто должно случиться. Возвращаюсь обратно, к «зеркалу Х», и в глаза бросается знакомый цвет собственной одежды, он маячит в густой черноте на периферии кадра. Мое отражение исчезло, затянулось мраком, но справа, в зеркальном видении, я вижу часть своей спины перед черной рамой так, как если бы смотрел на себя из окна. Голова только начинает свое движение в сторону оконного проема, когда пуля 50-го калибра пробивает левый бок навылет. Сквозь кровавую марь я вижу, как в замедленной съемке, сверкающий стеклянный дождь. Оно умерло беззвучно, заглушенное грохотом выстрела. Зеркала больше нет, но, уже ставшее родным, ощущение опасности взвывает внутри. Электричество играет на затылке, воздух сгущается, и страх, дополненный металлическим привкусом крови во рту, приобретает оттенок умиротворения. Я слышу, как за спиной осыпаются остатки оконного стекла, тихо погружаясь в густой ворс ковра, и не могу сдержать улыбку. Нашел.