Море волнуется

Море неспокойно. В этом месте редко бывают шторма, однако сегодня небо затянуто тёмной пеленой, где-то за горизонтом бледно вспыхивают молнии, и солёный ветер вздымает грохочущие волны. Какаши задыхается в восхищении, смешанном со страхом: перед лицом неистощимой в своей ярости стихии, даже он — искусный и опытный шиноби — ничтожен. Море, пусть и штормовое, отчаянно влечёт Какаши к себе, и тот даже не думает сопротивляться его зову. В негромком шипении пены слышится неразборчивое пение, будто бы морская стихия на миг обрела голос. Насторожившись, Какаши замечает, что в мелодию вплетаются дивные, кристально чистые голоса. Он совсем не желает вслушиваться, но не слышать их — невозможно. Мелодия постепенно меняется, становится напряжённой, пугающей. Волны подчиняются этому ритму: наливаются синевой, мутнеют, и в приступах бешенства глодают песчаный берег. Какаши кожей чувствует подступающую опасность, но где, откуда — не осознает. Ноги вязнут во влажном песке, небо недобро наливается свинцом, а редкие лучи солнца окрашены в багрянец. «Не самая лучшая примета» — отстранённо замечает Какаши. Ощущение опасности не уходит; Какаши уже готовится активировать Шаринган, но в хор голосов вплетается ещё один — самый звонкий, самый высокий, и тогда Какаши словно пропадает. Голос не сулит ему небывалое могущество, вечную молодость или золотые горы, голос просто произносит: «Идём со мной». И Какаши идёт; идёт, невзирая на кричащую на задворках сознания интуицию и навалившееся тяжкое оцепенение. Море расступается перед ним, неровное дно усыпано диковинными ракушками и полуистлевшими костями. Вид последних возвращает Какаши в реальность — этого хватает, чтобы активировать Шаринган. Волны вокруг вспыхивают разноцветной чакрой, ей пропитана каждая песчинка, но больше всего — незнакомая фигура напротив. Взгляд тут же смещается, ведь на неё больно глядеть даже сквозь полуприкрытые веки. Чужая, опасная чакра разгорается всё сильнее, и Какаши, выбирая меньшее из зол, дезактивирует Шаринган. Теперь он может различить, что перед ним — девушка. Тоненькая, будто бы выточенная из слоновой кости, с облаком спутанных розовых волос и мягким, невинным выражением лица. Она глядит на Какаши с немой мольбой и в исступлении тянет к нему точёные руки. Какаши лишь делает шаг назад — интуиция уже не кричит, а воет загнанно и зло, подталкивает напасть. Девушка напротив — враг, а Какаши не знает слова «жалость». Райкири ослепляюще вспыхивает в его ладони; в стремительном рывке Какаши видится из-за него размытой белой молнией. Только вот за мгновение до того, как Райкири проходит сквозь её грудную клетку, с губ девушки начинает литься песня. Какаши не может разобрать слов, да и не так уж это важно. Внезапное влечение разгорается в нём, будто искусственно разоженное пламя; Какаши отчего-то жарко, мучительно душно. Сейчас весь он — вожделение и горячность, полная противоположность обыкновенной для него холодной отстранённости. Маска безразличия постепенно сползает с лица Какаши, и под ней поступает что-то новое, совершенно иное. «Русалка» — решает он. Мысли текут медленным, ленивым потоком; как-то сопротивляться он не пытается, да и зачем? Русалка смотрит на него, по-птичьи склонив голову набок, и в её взгляде читается мучительный неясный голод. «Подойди» — непреклонно велит она, а у Какаши слабеют колени от одного только звука её голоса. Он снедаем нездоровой страстью пополам с почти фанатичным восхищением, каждое слово русалки — непреложная истина. Её чарующее высокое сопрано для Какаши страшнее самых изощрённых и смертоносных ниндзюцу. Потеря контроля над телом ужасает, но невозможность управлять собственным разумом — куда более пугающа. Ноги сами несут Какаши к светло и печально улыбающейся русалке. Её улыбка — кротка, но в глазах, опушенных светлыми ресницами, таятся тихие омуты. В голове у Какаши блаженная пустота, которая разрастается с каждым шагом. Русалка больше не ощущается опасной, наоборот, от неё исходит бесконечное тепло, и Какаши, так уставший от кровавых будней шиноби, буквально захлёбывается в нём. Она — уже напротив, ласково касается лица Какаши и стягивает вниз мешающую маску. Прикосновение губ ощущается двойственно: Какаши и тошнит, и хочется продолжить. Русалка царапает синеватыми ногтями его плечи и ощутимо прикусывает бьющуюся жилку на шее. Крови нет, что странно — зубы у русалки маленькие, но острые даже на вид. Однако лёгкая боль отрезвляет, нездоровое влечение постепенно улетучивается, и Какаши напрягается, сбрасывает оцепенение, отшатывается назад. Русалка теперь кажется более смертоносной, чем прекрасной; многое выдаёт в ней хищницу. Её губы размыкаются, но срывается с них не нежное пение, а высокий, пронзительный визг. Из-под водной глади ей вторят в ответ такие же злобные голоса, и Какаши срывается с места, но его уже обвивают бесчисленные щупальца, хвосты, — не шелохнуться. Море оглушительно хохочет и раззявливает сизую пасть в кайме белой пены. «Не сбежать! Ты наш, только наш!» — завывает промозглый, пахнущий водорослями ветер. «Не сбежишь» — торжествующе шепчет русалка, обхватывает руками шею Какаши и прижимается к его бёдрам. Даже так Какаши прошивает болезненным возбуждением, но тут стальная хватка ног русалки сменяется на не менее стальную — хвоста. Ей больше нет нужды притворяться; невинный облик сползает с неё, будто змеиная шкура. Увиденное неприятно поражает даже Какаши, которому удивляться, казалось бы, не положено по долгу службы. Русалка выглядит обманчиво спокойной — точно так же расслаблен удав, поймавший очередную жертву в плен своего взгляда. Сравнение удачно, ведь в русалке действительно есть что-то от змеи; быть может, хвост — чешуйчатый, с ромбовидными узорами. Но шиноби уверен, что глаза — злые, зелёные, с росчерком вертикального зрачка. «Поистине змеиные» — содрогается Какаши, невольно вспоминая Орочимару. Русалку такое пренебрежение её персоной коробит, и она ощутимо сдавливает шиноби в тисках своего хвоста. Какаши концентрирует в ладонях чакру для Райкири; его движения отточены во множестве сражений. Высоковольтный разряд зло звенит в руках шиноби и голодно рвётся к русалке. Та едва не ломает Какаши рёбра, но он уже на шаг впереди: Райкири бесшумно пронзает ей сердце. Русалка хрипит, страдальчески изламывает тонкие брови, но всё же ослабляет хватку: дважды Какаши не ошибается. Только из глубины всё тянутся бесчисленные конечности обитателей глубин, и Какаши отчётливо понимает, что это место станет его могилой. Близость гибели давно не пугает Какаши, для него смерть — старый долг, который рано или поздно придётся заплатить. «Теперь точно… не сбежишь» — удовлетворённо шепчет русалка. Какаши — не ранен, она — едва жива, но это не мешает ей буквально вгрызаться в его губы. Какаши мутит от острого запаха железа; морские обитатели всё глубже и глубже затягивают его на дно, и единственное, что отчасти дарит облегчение — он свободен от всех долгов. Когда толща воды окончательно смыкается у Какаши над головой, он видит лишь тускло светящиеся глаза русалки, но чем глубже, тем сильнее меркнет свет — со временем затухают и они. Какаши захлёбывается холодной морской водой, ему катастрофически не хватает воздуха, и он судорожно пытается достичь поверхности, но русалка опутывает собой и сковывает по рукам и ногам. До неба и солнечного света — галлоны воды, которые Какаши уже не преодолеть. Шторм утихает, словно насытившийся зверь. Теплеет пахнущий водорослями ветер и светлеет затянутое дымкой небо. Море абсолютно спокойно.