Петербург пятьдесят третьего

             Июль в Петербурге имеет два состояния, чередующихся от недели к недели. Он либо обрушивается на жителей столицы северным морозом, ливнем и пробирающей до костей сыростью, либо застывает в воздухе тяжелой удушливой жарой, когда каменные мостовые плавятся под ногами, а улицы обволакивает молочное марево.       Александр Петербург натурально не переносит.       Он живет здесь уже четыре растянувшихся в бесконечность месяца. Исправно посещает военного хирурга каждую среду, проходит осмотры и старается не нагружать раненную шрапнелью руку. По словам сухопарого старика Шельдера еще пара месяцев и можно будет вернуться на службу. Александр ждет, стиснув зубы, тенью ходит по этим узким улицам, равнодушно коротает дни в салонах столичных княгинь и встречается с боевыми товарищами.       Отец любил повторять, что не стоит недооценивать пользу связей в высшем свете Столицы, что это пригодится на службе, что всегда лучше так – если есть, кому за тебя поручиться – нежели самолично всего добиваться, вгрызаться зубами в любую возможность.        И Александр покорно посещает ненавистные ему мероприятия, в большей степени из уважения к памяти родителя: брезгливо заигрывает с высшим обществом, надевает лучшие костюмы, рассыпается пошлыми комплиментами.       За четыре месяца столичной жизни он едва ли попадает в милость генерал-лейтенантов и именитых князей, но именно в один из таких унылых вечеров судьба сводит его с Федором Андреевичем Мансуровым.       - Скучнее и быть не может, согласны?       Александр растерянно оборачивается с так и не подожженной папиросой в зубах.       Мужчина напротив, судя по форме, штабс-капитан. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит с тихим вниманием.       Помедлив, Александр неуверенно кивает.       Штабс-капитан сдержанно улыбается, в его миндалевидных карих глазах – отражение тусклых огней уличного освещения и какая-то непосредственная, совершенно детская живость. Он высокий, едва ли ниже самого Александра. Скуластое степное лицо острое, с тонким шрамом от сабли на левой щеке, широкой дугой черных бровей и вздернутым ровным носом.       - Федор Андреевич Мансуров. – Штабс-капитан протягивает вперед длинную ладонь с узловатыми пальцами и вздутыми отчетливо проступающими венами.       Александр смотрит на нее слегка недоуменно. Затем – снова в лицо собеседника.       - Александр Петрович Корсаров, фельдфебель.       - Угостите папиросой, Александр Петрович?        А потом они стоят на балконе десять, пятнадцать, двадцать минут. Неловкость и скованность Корсарова исчезают, и они буднично спорят о эффективности реформ в армии и на флоте, обсуждают очередное обострение в отношениях с Турцией. Мансуров производит впечатление человека глубоко вдумчивого и осведомленного о всех направлениях внешнеполитической деятельности. Александр слушает его жадно, почти не прерывая. Ему нравится низкий голос штаб-капитана, его тихая, размеренная речь. Федор Андреевич говорит медленно, с расстановками, то и дело прерываясь, чтобы закурить. В какой-то момент Александр перестает даже вникать в речь Мансурова, отворачивая взгляд к тусклому огоньку керосиновой лампы вдалеке, и внезапное спокойствие охватывает его. В себя мужчина приходит, лишь когда Федор Андреевич, прерываясь, учтиво интересуется, не замерз ли он.       Корсаров слишком поспешно качает головой, хоть и чувствует, как кончики пальцев начинает покалывать мороз. Холодное петербургское лето не сравнить с теплом родного Тифлиса. Но лучше, конечно, померзнуть на балконе, чем вернуться вовнутрь, где в каждом лице – плохо скрываемое тщеславие и притворная участливость.       Федор Андреевич понимает это и потому продолжает говорить.       Они расстаются так же внезапно, как и знакомятся.       Мансуров кивает в сторону дальнего угла зала, где компания офицеров пьяно гудит и играет в карты.       - Вернусь к своим товарищам, - говорит он и легко кланяется, кидая на унтер-офицера теплый и уже как будто дружелюбный взгляд. Александр безразлично пожимает плечами – хорошего понемногу – прощается и бредет к мельтешащей в другом конце зала фигуре своего боевого товарища Хитько. Настроения продолжать корчить из себя аристократа никакого, и он, спешно распрощавшись с приятелем, покидает шикарный особняк княгини Н-ой.       Напоследок, задержавшись в дверях, Александр делает вид, что оправляет мундир, а сам в это время кидает беглый взгляд на компанию офицеров в углу и находит почти сразу широкоплечую знакомую фигуру. Мансуров держит карты в одной руке и бокал с шампанским в другой, и с пьяной полуулыбкой довольного кота слушает сидящего рядом высокого коренастого офицера. Александр отворачивается и быстро уходит.       Северный ветер кусает острые скулы, ворошит волосы, норовит залезть под одежду. Мужчина плотнее кутается в грубое сукно шинели и торопливо идет вверх по улице, в сторону Невского. По пути домой его вдруг охватывает странная безотчетная радость.       - И снова Вы скучаете, Александр Петрович.       Мансуров слегка пьян. Это видно по растрепанным жестким волосам, румянцу на бритых скулах и хмельному блеску глаз.       «Красиво», - думает Александр отстраненно и улыбается знакомому, охотно протягивая руку для приветствия.       Федор Андреевич говорит громче, то и дело заходится низким смехом и много курит. Он раскованно ведет себя с товарищами, галантно танцует с дочерями столичных аристократов и постоянно находит Корсарова, который забивается в самые дальние углы зала. Возникает рядом, словно из воздуха, и с неподдельным беспокойством интересуется, все ли хорошо. А Александр понятия не имеет, хорошо ли.       Мансуров веселится, у него здесь полно знакомых и приятелей. На что ему сдался Корсаров, считающий дни до своего отъезда на Кавказ?       - Александр Петрович, - бархатный голос штабс-капитана вдруг раздается над самым ухом, - давайте сбежим?       Корсаров чувствует, как сердце от волнения бьется где-то в горле. Он быстро отворачивается и дает себе время, чтобы оправиться, прочищая горло и стряхивая с мундира несуществующую пыль.       - Полноте, Федор Андреевич, мы же не кадеты какие. – Мужчина залпом допивает шампанское и хмурится.       - Отчего же, - выпрямляясь, с жалостью восклицает Мансуров, - нет в Вас духа авантюризма, Александр Петрович. Почему бы не позволить себе подобное баловство?       Унтер-офицер вздыхает и устало трет переносицу. Невыносимо хочется согласиться.       В голове возникает морщинистое лицо отца. Его кряхтящий голос, не утерявший с возрастом грозных командных нот, с расстановками произносит: «Связи – необходимая деталь успешной карьеры военного, Александр. Я не буду рядом всегда. Тебе придется идти по головам, придется выслуживаться и добиваться повышения».       Корсаров хмурится.       Он любил отца, уважал его и всегда ставил примером для себя…Но решительно не понимал, как можно вырасти на улицах свободолюбивого, радушного Тифлиса, прослужить пять лет на Кавказе, среди бескрайнего простора гор, и в одночасье забыть обо всем этом? Начать пресмыкаться пред кем-то?       Мансуров стоит рядом, прислонившись плечом к стене, и равнодушно наблюдает за кружащимися в вальсе парами. Не настаивает, не просит – покорно ждет решения.       Александр вскидывает на него уставший взгляд и, наконец, сдается.       Они не прощаются ни с кем, просто уходят, прихватив с собой невесть откуда появившуюся бутылку шампанского.       Когда двери особняка распахиваются и, вылетев наружу, Александр жадно вдыхает прохладный июльский воздух, он смеется. Искренне и радостно, как не смеялся, возможно, со времен службы.       Федор Андреевич прикуривает папиросу, на ходу шумно открывает шампанское.       Все это кажется чем-то настолько неправдоподобным и далеким...       Нева возникает перед глазами совершенно внезапно. Широкая полоса Дворцовой набережной, шпиль Петропавлосковской крепости… Кто бы мог подумать.       Александр смотрит на приевшийся вид и не может понять, куда делся тот серый, неживой пейзаж, который он привык видеть вокруг. Даже низкое свинцовое небо кажется сегодня объемным и безоблачным, усыпанным яркими, почти как на Кавказе, звездами.       - Красиво. - Мансуров прячет руки в карманы шинели и мягко улыбается. Александр бездумно кивает, неотрывно наблюдая за отражением тусклого месяца в темных волнах Невы, и потому не может заметить, что, говоря это, Федор Андреевич смотрит совершенно не на реку.       Они доходят до квартиры Александра на Симеоновской, по дороге прихватив еще одну бутылку шампанского в кафешантане близ Невского.       - Вы, Федор Андреевич, думали когда-нибудь, что будет после службы?       Александр разливает по бокалам шампанское, сидя за столом, пока Мансуров с живым интересом рассматривает объемную стопку книг на стеллаже в коридоре.       - Надо бы их в кабинет, да все как-то руки не доходят. - Корсаров смущенно улыбается. - Там и так полки от книг ломятся. Знал бы, не привез с собой такую кучу.       - Здесь есть и на грузинском. - Мансуров оглядывает потрепанный сборник стихов Давида Гурамишвили и затем с интересом смотрит на унтер-офицера. - Вы, стало быть, понимаете язык?       - Я же родился и вырос там, хоть и в русской семье. - Александр пожимает плечами, ставит бутылку на стол и, откинувшись на спинку стула, нерешительно глядит на штабс-капитана.       - Мой отец не говорил по-грузински, но мать сразу влюбилась в те края, и, выучив язык сама, настаивала на том, чтобы мы с сестрой его тоже знали.       Говорить о семье с незнакомым человеком странно. Впускать к себе в квартиру, наверное, тоже, но даже это не отзывается внутри так отчетливо, волнительно и приятно.       Что-то в Федоре Андреевиче располагает и успокаивает. Он молча листает книги, привалившись спиной к стене, и в глазах столько неподдельного интереса, как у гимназиста, впервые открывшего для себя поэзию Байрона.       От этого делается на душе тепло и радостно. Александр давит смущенную улыбку и быстро пьет шампанское.       Он очень рад, что судьба свела его с Федором Андреевичем в этом грязном холодном городе. Рад искренне и просто, не задумываясь, что будет дальше, куда забросит каждого из них жизнь. Сейчас Мансуров стоит в нескольких метрах от него, так близко, что можно увидеть, как грудь его мерно вздымается от каждого вздоха.       Александр закуривает, выдыхает сизый дым и сильно жмурится.       - Я никогда не умел планировать свое будущее. – Внезапно раздавшийся тихий голос заставляет распахнуть глаза. Штабс-капитан все так же листает книгу, и в какой-то миг в пьяном сознании появляется мысль, что ему, Александру, все почудилось. Но, помедлив, Мансуров продолжает:       - Я знаю, что меня ждет отправка на Балканы, там сейчас неспокойно. – Он пожимает плечами. - Один Бог знает ведь, как все обернется. Можно ли с такой жизнью что-то загадывать?       Александр хмурится. Слова Мансурова лишены фальшивого оптимизма, и отчасти Корсаров ему благодарен. Несмотря на это, он чувствует внезапную тоску от мысли о том, что все это действительно случится с ними уже совсем скоро.       - Не хочу думать об этом сейчас, - решительно говорит Мансуров. Положив книгу на стеллаж, он резко оборачивается к сидящему за столом мужчине, в два шага преодолевает расстояние между ними и, шумно отодвинув стул, садится.        Опускает на стол широкие ладони, так, что пальцы едва ощутимо касаются локтей сидящего напротив Корсарова, и унтер-офицер, конечно, чувствует это. Вздрагивает и вскидывает на штабс-капитана недоуменный взгляд.       - Знаете, Александр Петрович, сейчас решительно не хочется думать ни о чем вообще. Просто хорошо.       Александр растерянно кивает, и улыбается, хотя и немного печально. Ведь в сущности так и должно происходить: они оба в первую очередь военные, и служить во благо Империи – их долг и прямая обязанность. Куда придется направиться? С чем столкнуться и где получить решающий, последний удар?       «Просто хорошо», - повторяет Александр про себя и чувствует, как спокойствие растекается по всему телу.       Они видятся часто. Почти каждый день, по правде.       В салонах княгинь, в компаниях петербургской военной элиты, да даже в трактире на Невском. Федор Андреевич радуется каждый раз, словно ребенок новогодней игрушке. Вертится вокруг Корсарова, бескорыстно даря ему все свое внимание. Александр сдержаннее в своей радости, но никак не может отделаться от ощущения, что живот скручивает тугим узлом, стоит только завидеть в толпе долговязую фигуру штабс-капитана.       Мансуров заходит к нему пить вино. Заходит на завтрак, на обед, заходит одолжить книгу, просто с визитом… Жена домовладельца – пронырливая, уже в летах потного телосложения еврейка, каждый раз взирает на гостя с тихим интересом, и Александру стыдно отчасти, да только поделать он ничего не может. Все чаще тоска охватывает его от внезапных мыслей о том, что когда-то всего это не станет. Не будет ни уютных вечеров в просторной квартире, ни ругани Мансурова из-за тусклого света на лестнице, ни любопытной соседки.       Отпуск штабс-капитана подходит к концу, как и лечение Корсарова, а новости, о которых говорит уже весь Петербург, неутешительны.       - Война будет. Турцию поддержат европейские государства. – Мансуров шумно перелистывает газету и вздыхает устало. На миг взгляд его застывает на стоящем у окна Корсарове. Тот бездумно рассматривает оживленную улицу. Люди торопливо идут по своим делам, детвора радуется пестрой осенней листве. Прямо под выступом подоконника с шумом и треском один за другим едут экипажи.       - Удивительно, как умудряются люди хранить невозмутимость даже сейчас. – Корсаров задумчиво наклоняет вбок голову, моргает пару раз рассеянно.       Когда теплая ладонь ложится на плечо, он вздрагивает, но не оборачивается.       - Переживаете? – В голосе Федора Андреевича столько участливой заботы, что унтер-офицеру даже тошно. Ведь он совсем, нисколько не боится умереть на поле боя. Что может быть почетнее и правильнее для военного? Что может быть достойнее?       Слова застревают в горле комом. Александр глупо открывает и закрывает рот.       Он будет защищать рубежи Империи на Кавказе, засыпать в окопах, терять солдат… И переживать о том, кому суждено пережить то же самое, но за много тысяч верст.       Какая вселенская несправедливость.       - Вы же будете беречь себя, Федор Андреевич? – без особой надежды спрашивает унтер-офицер. Мансуров смотрит на него с тяжелой горечью, как человек, которого прижали к стене, и Александр не может сдержать нервной усмешки.       Он быстро отворачивается к окну       - Никто не хочет умереть раньше отведенного ему срока, Александр Петрович, - с расстановками отвечает штаб-капитан. Его рука все еще лежит на плече унтер-офицера, и тот не смеет двинуться, - но убежать от неминуемого я не смогу.       - И почему Вы не можете просто соврать? - Собственный голос звучит устало и тоскливо.       Мансуров молчит.       Он молчит и следующие несколько дней, погруженный в собственные мысли, но приходит к Александру практически каждый день.       В один из таких визитов, когда Федор Андреевич появляется только ближе к позднему вечеру, Корсаров встречает его на пороге с каким-то мучительным предчувствием неизбежного.       Штабс-капитан смотрит на него виновато, стягивает с головы фуражку. В повисшей тишине каждое тихое слово бьет по ушам, оставляя после себя неприятный звон.       - Получил письмо. Требуют срочно на фронт.       В тот вечер они порядочно напиваются и очень долго разговаривают. Оба вспоминают истории, связанные со службой, и на жалкую долю секунды Александру действительно кажется, что война – это что-то нелепое и случайное. Есть верные товарищи, есть разговоры у костра и долгие переходы по ущельям и горным серпантинам. Есть смелость и доблесть, есть буйный восторг от побед.       Смеясь, Александр падает на кровать и жмурится так сильно, что перед глазами начинают взрываться искры. Матрас прогибается под тяжестью чужого тела.       Когда Мансуров ложиться рядом, и своим плечом унтер-офицер чувствует его предплечье, ему становится невыносимо страшно.       Он перестает смеяться.       Медленно повернувшись к штабс-капитану, Александр утыкается глазами в смуглое скуластое лицо. Федор Андреевич спокоен, грудь его мерно вздымается, глаза прикрыты. Александр не знает, как высказать все то тяжелое на душе, о чем человеку военному говорить не принято вовсе.       - Никогда не любил Петербург прежде, - несмело произносит он.       - Прескверный город. – Не открывая глаз, Мансуров кивает в знак согласия.       - Невыносимо скучное лечение, процедуры, в которых мало приятного, - Александр шумно глотает воздух, собственный голос кажется чужим и далеким, - но сейчас бы я с удовольствием задержался здесь еще.       Федор Андреевич оборачивает к нему голову и молча смотрит. Корсаров на миг забывает, как дышать, потому что во взгляде штабс-капитана, обычно веселом и искрящемся, столько нежности, вперемешку с отчаянной тоской и грустью, столько сомнения, столько страха. И это завораживает и одновременно отдается в груди унтер-офицера тупой болью. Этот взгляд – настолько искренний, личный – производит на Корсарова самое глубинное впечатление и впоследствии, засыпая на холодной земле у потухшего костра, прячась в ворот шинели от нещадных снежных буранов, то и дело настигающих отряд при переходе через горы, идя в атаку, в голове настойчиво из раза в раз всплывает лицо штабс-капитана, которое предстало пред глазами Корсарова в эту минуту.       Федор Андреевич долго отказывается, но унтер-офицер все-таки едет с ним на вокзал. Он потерянно оглядывает проносящиеся мимо улицы Санкт-Петербурга. Серая брусчатка мостовых, пасмурное небо и собачий холод. Александр невольно думает о цикличности всего в этом мире. Вот и подошла к концу его недолгая юношеская влюбленность в столичные бульвары и площади.       Они неуклюже молчат, каждый думает о своем. Александр не находит в себе силы посмотреть на штабс-капитана, да и нужно ли?       Мансуров платит извозчику, забирает свой скромный багаж.       До отправления остается совсем немного времени, и на вокзале уже порядочно народа. Протискиваясь сквозь толпы людей, они идут к огромному паровозу. Александр то и дело норовит где-то заплутать, столкнуться с спешащими занять свои места пассажирами, но неизбежно находит широкоплечую фигуру штабс-капитана в паре-тройке шагов впереди. Наконец, у одного из вагонов Мансуров резко останавливается и оборачивается к своему спутнику. На лице печальная улыбка, руки в карманах брюк. В парадной форме он выглядит солидно и даже немного старше своих лет, но все это до того только момента, пока не замечаешь искрящийся мягкий взгляд с хитрым прищуром.       Александр шумно выдыхает. Невольно вспоминается день, когда они с Федором Андреевичем впервые заговорили. Еще тогда он приметил этот теплый взгляд, впервые подумал, как сложно, наверное, пройти через столько сражений, и сохранить эту кроткую радость где-то глубоко внутри.       - Кажется, пора прощаться, - вырывает из воспоминаний тихий голос. Мансуров растерянно ерошит волосы и поправляет фуражку. Шумно кашляет в кулак.       - Пожалуйста, берегите себя, Федор Андреевич, - все-таки не выдерживает Александр. Он смотрит на мужчину смущенно и быстро, затем утыкается глазами в пол, - я не переживу, если с Вами что-то случится.       - Александр Петрович…- Мужчина шумно выдыхает, подаваясь вперед, но быстро себя одёргивает, и все-таки остается стоять на месте. По перрону проносится надрывный свист.       - ВСЕМ ПАССАЖИРАМ ЗАНЯТЬ СВОИ МЕСТА.       - Вы тоже берегите себя, пожалуйста, - тихо произносит штабс-капитан и тянет вперед ладонь.       Александр сдержанно отвечает на рукопожатие.       Когда Федор Андреевич отпускает его руку, Александр втягивает носом воздух. До этого момента ему казалось, что боли сильнее, чем от шрапнели, в мире просто нет.       Последний взгляд друг на друга, и Федор Андреевич, отвернувшись, торопливо идет к своему вагону.        Задержавшись на верхней ступени, он все же не выдерживает, и поворачивается к Корсарову. Унтер-офицер пытается улыбнуться, но выходит из рук вон плохо.       И, помедлив, Мансуров исчезает в дверях купе.       Вместе с ним исчезают звуки, краски, ароматы. Исчезает холодный сентябрьский дождь, грязно-бордовые листья в луже у вокзала, исчезает Петропавловская крепость и Зимний дворец. Петербург теряет всякий смысл, словно он - декорация для спектакля, которую разобрали после отыгранной сцены.       Занавес.       Александр возвращается в свою огромную пустую квартиру, где среди свежей корреспонденции находит письмо с требованием вернуться на фронт как можно быстрее.       Он посещает доктора Шельдера еще трижды и, нехотя, тот все же дает добро. Известие о том, что Турция объявила войну Российской Империи настигает Александра по пути на Кавказ.