двести шестая напротив

— Мы на неделю, не больше, варенья тебе привезём и фруктов свежих. — Мишель сгреб Муравьева-Апостола-младшего в крепкие, практически материнские объятья. Дома им спокойно не сиделось, видимо, спасибо, что Ипполита хоть с собой не берут, а то прошлую поездку, хотя, та была к родителям Серёжи и Поли, он запомнил надолго: по жаре тащились в Москву, где родители решили устроиться жить в загородном доме, купив квартиру младшим детям в родном Петербурге, стояли в безбожных столичных пробках, пытались отвязаться от бабулек на Казанском. Чего стоил только Сережин каминг-аут, как Поля это называет и до сих пор при каждом удобном случае припоминает сладкой парочке, живущей с ним: с порога поздоровались, обнялись, поцеловались, а потом мама Аня и задала вопрос, мол, что за прекрасный молодой человек к нам пожаловал, друг твой, да? В общем, Сережа так сразу и ляпнул «нет, это мой парень Мишель», как будто забыв, что перед ним мать стоит, которую потом чаем отпаивали до обеда. Как говорится, в двадцать восемь жизнь только начинается, да? Дальше спокойно все было, Иван Матвеевич от души постебался и отправил грядки полоть, да мамины любимые гладиолусы высаживать. Но Ипполита, проходившего через подростковый период, бесило и раздражало все невероятно: то венорез, то самолюбование, то «прекратите здесь сосаться», то «вы с Мишей поссорились? я же вижу, что да, не пытайся скрывать». Приезжая к родителям в жаркую суетливую Москву, хотелось обратно в серый изящный Питер, в мрачном холодном Питере хотелось Московского тепла и солнца. Экзамены и поступление были на носу, из-за чего зубы грозно стучали, ногти впивались в ладони, а сам он сжимался в клубочек, подобно крошечному беззащитному котенку, а ведь ещё и Стася по работе уехал на полгода. Кстати, о Стасе. — И Стас из двести шестой обещал приглядеть за тобой, если что, чтоб девок всяких не водил. глаза Поли загорелись недобрым пламенем Началось все, когда бунтующего в подростковом возрасте Ипполита, вредного и несносного, отправили в лагерь, который, к слову, выбирал Матвей, на правах старшего, — и довыбирался. Поехал он в лагерь «лагерь в семнадцать? серьезно, блять, Серёж?» для мальчиков, чтобы глупостей не наделал, все в этом роде, и, как это обычно случается во всех романтических фильмах, встрескался по самый не балуйся в самого красивого вожатого, оказавшегося нелюдимым соседом напротив. Правда, было немного неприятно: сначала порезался о его неприступную ледяную глыбу, потом о выразительные скулы, а в конце концов ножом, и именно последнее и положило конец нервной системы Поли, заставив сердце вспомнить, что оно проехало далеко и вот его остановочка, и начало странных отношений. «Да в каком смысле странные отношения?» — восклицал Муравьев-Апостол, стоя на лестничной клетке сбоку от лифта так, чтобы быть незамеченным камерой домофона двести седьмой, и осторожно, привстав на цыпочки, напористо целуя невозможно высокого Кузьмина. Теперь Поля закрыл за «сожителями» входную дверь, достав упаковку мороженого, вывалил все в одну миску, усаживаясь на любимый горчичный диван из Икеи, потом и кровью выпрошенный у Матвея и Серёжи, включил сериал на нетфликсе. Зашёл в сеть, кинул Щепилло несколько смеющихся смайлов в ответ на старый, измученный временем мем. Вздохнул. Надоело. Открыл припрятанный Мишелем до праздников пакет сок “мультифрукт“, отпил прямо из горла, но тут же выплюнул, выливая остатки в раковину. Варианта два: либо вкус у Рюмина так себе, либо напиток устал от ожидания, теряя нормальный вкус. Муравьев-Апостол взглянул на часы, которые показывали всего несколько часов с момента отъезда домашних, что заставляло парня грустить: вот она, взрослая скучная жизнь. Написал Ане, с предложением сходить с ним погулять по ближайшему торговому центру, получил ответ, тонко намекающий, что у девушки своя личная жизнь, и она ему не хозяйка, чтоб выгуливать на поводке. Спустя минуту получил ещё одно сообщение, в которому было сказано, что на самом деле она вынуждена сидеть дома, потому что Антон думает, что она гуляет с Петей, Петя, что она гуляет с Серёжей, а Коля Панин мягко попросил ее не появляться в радиусе километра около Антона, а у ее черкешенки сегодня балет, а это значит, что она будет проходить прямо под ее окнами, и такое событие государственной важности пропустить вообще никак нельзя. — ой, пиздец...— с протяжным страдальческим стоном протянул он, устало плюхаясь на кровать в спальне Мишеля и Сержа, задолбавшись от бессмысленных скитаний по дому в поисках чего-либо стоящего, но тут же вскакивает как ошпаренный, вспоминая вынужденные походы к Мише Щепилло и Стасе, когда брат и его парень вежливо предлагали пойти подышать воздухом. Удача посодействовала тому, что в тот момент сожитель соседа в лице Миши куда-то ретировался, оставляя горе-любовников наедине, а потом у Апостола и Рюмина появились шуточки в стиле « — ну и шум, неужели у Щепилло появилась девушка? — у Щепилло появился Кузьмин », на которые Ипполит необъяснимо для них краснел. Сейчас же он бездумно слонялся по дому, не зная куда себя деть: восьмой том Достоевского он планировал дочитать перед сном, бесполезный ящик не показывал что-либо интересного, даже любимые сериалы остопиздели так, что Поля поставил ноутбук на зарядку, не досмотрев и одной серии, и тут в голову пришла гениальная, как ему показалось, идея — врубить музыку через старую, потрепанную жизнью колонку. Вечно жизнерадостного Коржа слушать не хотелось — не то настроение, Кемы, как назло, попадались самые солнечные — под такие надо было петь и пританцовывать, в то время как Поля хотел умереть и не встать от навязчивого чувства одиночества, и в этот момент заиграла самая грустная песня Максим, вызывая у парня улыбку полоумного, и, прибавив громкости, он решился негромко подпевать в такт. Негромко — мягко сказано. Спустя десять минут постучали по батарее, спустя двадцать — заплакал ребёнок, и когда Муравьев-Апостол уже закатил глаза, вдруг позвонили в дверь. — По какому поводу дискотека? — насмешливо приподняв бровь спросил сосед, облокотившись на дверной косяк. Губы изогнулись в странной, немного уставшей улыбке с отсылкой на нежность. — Мне так плохо! — измученно-театрально протянул Поля, с нажимом, но нежно впечатываясь в губ парня, привстав на носочки и обвив руками за длинную шею. — Но, если ты останешься, будет очень хорошо! Было действительно хорошо и даже лучше: Кузьмин умел дарить чарующее ощущение тепла, уюта и спокойствия, которого так не хватало Ипполиту. Нет, он очень любил Мишу и Серёжу и никогда бы их не променял ни на что, но Стася, Стася — это другое. Именно поэтому он сейчас мирно листал ленту Инстаграма, слушая в наушниках рандомный плейлист, лёжа на плече у Кузьмина, пока сам Анастасий заканчивал писать отчёт о проделанной на удаленке работе за неделю. Общими усилиями на ужин почистили, порезали и пожарили картошку, пока Поля метался между сортами чая, не в силах выбрать — сошлись на мяте, чтобы спокойно спать, но не тут то было. Несдержанный, нетерпеливый, господи боже, Ипполит нагло и беспардонно уселся на колени к парню на стул, пока тот листал ленту в инстаграме, но ладно бы просто сел — заерзал, будто бы блоха на кошке. Игриво потянулся к шее, укусил около выпирающей венки, нежно зализал укус шаловливым языком — делал все, чтобы Стася прям на этом месте откинулся. — Прекрати, если не хочешь оказаться на этом столе. Упс, ошибка, оплошность, случайность. — Именно этого я и хочу. Так было всегда: Поля хотел, Стася отдавал, а Муравьев-Апостол потом возвращал по-другому, как умел, ластился как прирученный котёнок, робко и нежно целовал, вкладывая в прикосновения всю невероятную палитру чувств к Кузьмину. Небрежным, неосторожным и вообще, слишком грубым движением Стас сдвинул посуду — а точнее чашку Ипполита и пачку печенья лимон-мята — и резко, настолько же грубо и нетерпеливо усадил на несчастный стол Муравьева-Апостола, заставляя того рвано выдохнуть, целуя в пухлые, налитые кровью губы. Стасина рука скользнула вниз по шее парня, нежно поглаживая ее и переходя вниз на выпирающие худые — почему никто не откормил Ипполита нормально— позвонки, едва ощутимо проводя по ним большим пальцем, в то время как вторая рука мирно покоилась на чужой щеке. Поля мягко очерчивал выразительные — кому надо сосать, чтобы иметь такие — скулы, вырисовые необъяснимые узоры, прикусывал губы в поцелуе, придвигался ближе, ближе, ближе... ... пока злосчастный стол не рухнул, не выдержав столь худого, по мнению Кузьмина и бабушки Муравьевых, Ипполита. — Бля! — испуганно воскликнул парень, соскакивая и подбегая к любимой чашке, после чего облегчённо выдохнул — не разбилась. В целом, горе-творение неизвестного мастера из икеи пострадало несильно — отвалилась одна ножка, а остальное просто перевернулось под непривычной тяжестью. — Завтра разберемся. — выдохнул старший, пытаясь отдышаться. — Стася...— нетерпеливо прохныкал Ипполит, вновь втягивая Кузьмина в развязный на этот раз поцелуй и утягивая в комнату.

***

Послышалось странное шевеление, чьи-то тихие шаги, скрип чего-то очень старого, как Сережа например, из-за чего парень проснулся, как котенок оторвав голову от нагретой подушки и будто навострив уши. Раздался какой-то шелест, похожий на звук раскрытия целлофановых пакетов, и Поля приподнялся на локтях, прислушиваясь, а после заерзал. — Полиш, спи, пожалуйста. — Анастасий укрылся пледом посильнее, прижимая парня ближе к себе. — Подожди. — попытался отвязаться, лениво зевая. Идея лечь обратно была манящей, даже очень, но мало ли, поэтому он, сонный, вредный и недовольный, осторожно пошел на раздающиеся с кухни звуки. Средний Муравьев-Апостол как ни в чем не бывало разбирал продукты, видимо только что купленные в каком-то магазине поблизости. — Самолёт отменили. — отвечает Серёжа на немой вопрос, когда ловит на себя взгляд только проснувшегося брата, и переводит свой на остатки стола у выхода из кухни. — Просил же, никаких баб, Поля, фу! — Что за шум, солнце? — обрывает всю его пламенную речь Стася, на ощупь заходя в кухню и протирая руками слипшиеся за короткую ночь глаза. Гоголевская немая сцена: голый сосед из соседней квартиры, Муравьев-Апостол-младший, поджимающий губки в значении «упс», радостный и довольный Миша в дверях с цветами, — Сережа остаётся сидеть с открытым ртом. — А я говорил, что у них мутки, и они воспользуются нашей поездкой, гони бабки! — весело касается Рюмин парня плечом чужого плеча, подбивая к действию. — Хотя, пожалуй, можешь не отдавать, я все равно на твои деньги цветы купил. — Дурак. — Сережа легко толкает голову Мишеля, счастливо улыбается и прижимает его ближе к себе, вдыхая свежий утренний воздух и думая, как же им вчетвером будет “весело“ в двухкомнатной квартире. Шутки вроде такой, что Ипполиту стоит поменять фамилию, чтобы только в его семье были люди со странными именами, остаются на потом. Сейчас есть сломанная ножка от кухонного стола, варящийся в турке кофе и утренние солнечные лучи.