Влечение на двоих

      Лекции по философии обычно не являются чем-то важным для студентов инженерного направления, поэтому ходят на них неохотно. В трех группах этой параллели едва ли половина ребят посещала означенный предмет, и еще меньше слушало лекции, стараясь разобраться в них. Я знал, что некоторые преподаватели относились к подобному поведению чересчур строго и старались валить тех, кто без уважительных причин прогуливает, но философ, под началом которого я второй год работал аспирантом, к таким занудам не относился.       Несмотря на то, что профессору в прошлом году исполнилось восемьдесят, к людям старой закалки его трудно было отнести, а еще труднее было не любить. Спокойный и сдержанный, на свои лекции он всегда одевался с иголочки, приходил вовремя, и зачитывал нудные тексты хрипящим голосом, расставляя, однако, смысловые ударения и не забывая об интонациях. На сессиях он внимательно слушал студентов, хоть этого и не было сразу заметно по его спокойному, благообразному лицу, и расставлял оценки соразмерно прикладываемым человеком усилиям.       Конечно, будучи аспирантом, я знал некоторые секретики преподавателя, которого за глаза называли не иначе как мэтром, и иногда любил подколоть его за резкие фразы, которые он тихо бросал в процессе проверки студенческих работ, но в целом своим боссом был доволен: что нужно такому патологическому конформисту, как я, как не спокойная жизнь без риска эксцессов?       Я любил свою работу, и если мэтр делал ее легкой и спокойной, то студенты — интригующей и веселой. Для них я был словно вожатый в лагере: не такой серьезный, как преподаватель, но и не ровесник; кто-то, кто при должном проявлении уважения и небольшой взятке сможет прикрыть твою задницу; кто-то, с кем лучше без лишнего повода не ссориться. Мне нравилось проводить время с этими маленькими людьми, едва ли половине которых исполнилось двадцать, слушать об их проблемах и делах, вникать в то, что они с улыбками называли шальной молодостью. Но больше всего, конечно, я любил просто смотреть: наблюдать за их повадками и движениями, задерживать взгляд на плечах и чуть ниже спин — преимущественно мальчишеских.       Да, это было еще одним, весомым и значительным плюсом моей работы: возможность пялиться на симпатичных студентов дни напролет. Ни у кого не вызывает подозрений аспирант, который внимательно следит за подкачанным, высоким хулиганом, не отрывает он него взгляда, знает каждое действие. Это же преподавательский долг, следить за студентами: и прекрасное прикрытие для того, чтобы пялиться на них и не только. Конечно, с девушками такое никогда не прокатило бы, но так как с большей частью юношей я поддерживал дружеские, в некотором роде даже покровительственные отношения, мне позволено было время от времени виснуть на них, закидывать руки на широкие плечи и в приветственном жесте опускать ладони на текущие по спорту задницы. Конечно, этим преимуществом пользоваться часто не удавалось, но все же в моменты, когда очередной мой любимчик, которых я выбирал за длину ног и ширину плеч, кокетливо улыбался на мои откровенные подкаты, в голове ясно возникало: я рад, что выбрал именно эту работу!       — Так мелко… Никто не видел мои очки? — вглядываясь в спешно выдранный из тетради лист, спросил я. Сейчас мэтр поручил мне просмотреть работы инженеров, — я проверял тестовую часть, сверяясь с ответами, тогда как он чуть позже посмотрит письменные ответы — и возле меня собралась небольшая группа студентов. Будь я чуть младше, назвал бы их своими корешами: это были парни и девчонки, которые не столько радели за оценки, сколько тащились от времяпровождения с почти-преподавателем. Они считали меня за своего — пересказывали слухи, шутили как с ровесником, и, в общем, делали мой день чуть веселее.       Моей головы что-то коснулось, и на нос сверху вдруг наехали линзы очков: я поднял взгляд. Рядом, подперев спиной доску и заглядывая в результаты через мое плечо, стоял один из студентов, мой фаворит в области подкатов и лапанья — афроамериканец по имени Алексей. Согласно досье, его мать была эмигранткой, и Леша родился уже тут, в Брянске, однако по его виду догадаться о подобном было невозможно. Едва ли отметивший двадцатилетие студент был выше меня на несколько голов, обладал серьезным, в некотором роде даже угрожающим выражением лица, и не просто темной, а матово-черной кожей, которую оттеняли обычно яркие футболки и рубашки. При этом из-за шуток генетики Алексей получил яркие зеленые глаза, которые на фоне лица выгодно выделялись и заставляли меня, временами, забыв обо всем неприлично пялиться на него.       — О, опять на лбу, да? — прервав секундную паузу, которая, казалось, длилась вечность, весело спросил я. Девушки, сидящие напротив меня прямо на парте, весело захихикали. — Спасибо.       Алексей кивнул и отвел взгляд. Несмотря на внушительную внешность, он обладал на удивление кротким нравом, и мне ни за что бы не удалось сблизиться с ним, если бы не другие студенты. Ребята из параллельных групп в основном избегали Алексея, гадко шутя о его внешности и корнях, но «свои» знали, что парень относится к мягкому, добросердечному типу людей, которые всегда придут на помощь и в любом деле выложатся на полную — и это неописуемо заводило меня.       Он был не из тех людей, которые станут противиться чему-то непривычному, и поэтому я особенно любил приваливаться к спине Алексея, когда он, низко склонившись, что-то писал, трепать его жесткие, темные волосы и, конечно же, размашисто шлепать по заднице в моменты, когда вокруг не было преподавателей. На подобное Алексей или не обращал внимания, или сдержанно улыбался, и то, что он явно не давал отпора все больше и больше раскрепощало меня. В последнее время я ловил себя на мысли, что временами в лапаньях и скользких шуточках перегибаю палку, но не мог остановиться, поддерживаемый как сколоченной вокруг «бандой», так и смущенным молчанием предмета моих воздыханий. О да, с тех пор, как мы сблизились с Алексеем, он стал не только объектом моих практически невинных подкатов, но и сюжетом мокрых снов и, временами, вдохновением для дрочки. Иногда мне казалось, что от подобного отношения нужно избавляться, но стоило снова задержать взгляд на его широкой спине, длинных ногах, или подтянутой, крепкой заднице, и подобные мысли со скоростью пушечного ядра покидали голову.       Ухмыльнувшись собственным размышлениям, и сделав где-то на краю сознания пометку о том, что этот сюжет с очками еще понадобится мне вечером, я отложил последнее задание в стопку проверенных и потянулся.       — Ну что там, Саныч? — нетерпеливо спросила одна из сидевших напротив девушек. Двумя руками она держала телефон и смотрела на меня с придыханием, будто ее симпатичное лицо могло сгладить полное незнание философии.       — Вы же понимаете, что еще профессор должен глянуть? Мои результаты только предварительные.       — Половина работы это все равно тесты, — пожав плечами, сказал привалившийся к моему столу и залипающий в какую-то игрушку парень. Именно он привел в наш «кружок» Алексея, поэтому к нему у меня было незаметное особенное отношение — как знак благодарности.       — Тут вы правы, конечно, — ответил я и ухмыльнулся: сидящая напротив девушка придвинулась еще ближе. — Все как обычно: половина группы вытянула на четверку, у двух-трех человек может быть пять по результатом письменной части… — я сделал паузу и хитро посмотрел на изнывающую в нетерпении студентку. — У Алимовой и Иванова по предварительным результатам двояки.       — Да как так! — воскликнула Алимова, отстраняясь от меня. Она действительно выглядела раздосадованной, и мне ее было даже немного жаль: при отличной успеваемости по всем техническим наукам, она была поразительно тупа во всем, что касалось гуманитарных дисциплин и, в особенности, философии.       Пока девушка шепотом записывала кому-то голосовуху о том, как ей не нравится философия, я повернулся к Алексею. Он тоже выглядел расстроенным, но если в случае с Алимовой основной эмоцией от расстройства был гнев, то в его — недоумение.       — А ты, Алеша, чего так плохо написал, — спросил я, пытаясь во всех подробностях запомнить его выражение лица.       — Тема трудная… — пробасил он в ответ, выдыхая и складывая на груди руки.       — Это да, но раз в программе есть — надо знать. Не думаю, что вы сможете спроектировать что-либо без элементарных знаний о теории идей Платона, — язвительно улыбнувшись, я поднялся. — Ну, у вас еще есть шанс: максимально за письменную часть можно получить три балла: если ее вы написали идеально, то трояк вам светит.       — Прикалываетесь все, — обижено протянула Алимова. — Тест мы завалили, а теорию напишем? Слушайте, а можно переписать по-быстрому? Профессор же еще не скоро проверять будет.       — У-у-у, даже не знаю. Это как-то нечестно, — протянул я, закидывая руку на плечо Алексея и облокачиваясь на него. Парень находился в мрачной задумчивости, поэтому на мои действия внимания не обратил.       — Пожалуйста, — жалобно сказала девушка, складывая ладони в молитвенном жесте.       — Ну, будете должны, — я улыбнулся и бросил взгляд на календарь, что стоял на столе. — Должны отдать мне… до обеда завтрашнего дня. Только выше четверки все равно не поставлю.       — Отлично, — Алимова спрыгнула с парты, и, взяв сумку, хотела уже выйти, но вдруг остановилась. — Я вам завтра утром занесу, ладно?       — Ага, договорились. Беги, — девушка вышла, и за ней потянулись остальные студенты. Раз работы проверены и результаты известны, делать им было здесь нечего. Однако, я заметил, что Алексей не двигается.       — Можно я сейчас перепишу? — внезапно спросил он. Его голова была прямо над моей, поэтому тихий голос казался интимным. Вздрогнув от его слов, я убрал руку и сел обратно за стол.       — Как угодно, я-то пока здесь. — Парень вздохнул и сел за первую парту, открыв конспект и тетрадь. — А что, в общаге своего угла нет? — спросил я, задерживая на Алексее взгляд.       — Ага, там постоянно какие-нибудь тусовки. Учиться невозможно, — он сказал это ровным тоном, но на секунду обиженно поджал губы, и от этого его выражения улыбка сама заползла на мое лицо. Чтобы скрыть умиление, я прикрыл губы рукой и сделал вид, что читаю что-то в пособии: вообще-то, мне полагалось еще проверить работы нескольких групп, но не воспользоваться шансом немного попялиться на предмет моего воздыхания я не мог. То и дело я бросал на него жадные взгляды, замечая все новые и новые детали: светлый шрам у виска, опущенные внешние уголки глаз и умильное выражение сосредоточенности, с которым он читал конспект.       Я не мог перестать думать о его лице, голосе, теле и, конечно же, заветной возвышенности в области паха. Часть меня корила распущенность за такие мысли, часть — поддакивала им. Из головы не хотели выветриваться сцены, сгенерированные моим богатым воображением: вот он, поднявшись, тянется ко мне и касается руками моего лица; вот прижимается губами к шее, обнимает за талию и стискивает в объятьях так, что становится трудно дышать; вот его руки опускаются с моей спины на задницу, сжимают ее, и ладонь ловко проникает за ремень и резинку трусов, чтобы настойчиво коснуться сжавшейся от предвкушения дырочки.       Внезапно дверь в аудиторию открылась и я, резко выдернутый из своих фантазий крупно вздрогнул всем телом. Алексей на секунду задержал на мне взгляд, но тут же вновь опустил его в конспект. Вошел мэтр.       — Добрый вечер, — наиграно весело сказал я, но профессор не ответил. Улыбаясь краями губ, он смотрел вперед себя, но кажется, ничего не видел и не слышал. — У него такое случается, — пояснил я Алексею, на лице которого появилось недоумение. — Наслушается спортивных передач и не обращает внимания на происходящее вокруг.       Мэтр тем временем шаркающей походкой прошел к стеллажу у стены и принялся забирать оттуда какие-то документы, едва слышно бормоча что-то себе под нос. Я с улыбкой смотрел на него: хотелось бы мне однажды увлечься чем-то так же, чтобы не замечать ничего вокруг.       Внезапно я заметил на себе взгляд Алексея и повернул к нему голову. Студент тут же опустил глаза, и в усердии, с которым он сделал вид, что учится, я заметил нервозность. Сначала меня это умилило, но потом в душу закрались нехорошие подозрения. Что, если он считает все-таки странными мои подкаты? Что, если догадался, о чем я мечтал пару минут назад? Не станет ли он теперь избегать меня? Не пустит ли новых странных слухов?       Тронутый внезапным беспокойством, я хотел уже сказать что-нибудь, посмотреть на его реакцию, но внезапно мэтр подошел к столу и, словно первый раз увидев меня, сказал:       — О, Сашенька! Вы еще здесь? — в его голосе действительно слышалось искреннее удивление, будто он не провел в одной со мной комнате уже пару минут.       — Ага, — я вежливо улыбнулся. — Вот, занимаюсь со студентом.       Я кивнул на Алексея, и мэтр перевел взгляд на него. Он кивнул в знак приветствия и снова погрузился в учебу.       — Уже довольно поздно, не задерживайтесь, — сказал профессор и, приняв у меня стопку работ, требующих проверки, пошел к выходу из кабинета.       — Я сам закрою аудиторию! — вслед мэтру сказал я и он заверил:       — Конечно, конечно.       Вслед за скрипнувшей дверью в кабинете вновь разлилась тишина. Я начал предвкушать, как мы с Алексеем остаемся наедине, как он жадно и страстно смотрит на меня, когда вдруг в створке двери отчетливо щелкнул замок. С улыбкой поднявшись, — все же, не мог же профессор решить закрыть аудиторию, только что видя нас в ней — я подошел к двери и потянул: действительно заперто.       Я дернул еще раз, чуть сильнее, но дверь тут как на зло была новой, хорошей, и с одного пинка, как это бывало, выломать ее не получалось.       — Эй, профессор! — крикнул я, несколько раз ударив по двери. В душе я понимал, что это бесполезно, но внутри еще теплилась надежда, что в старике взыграет благоразумие.       — Мы заперты? — спросил Алексей, привстав со своего места.       — Сейчас разберемся, — заверил я, набирая номер профессора. Гудки обнадеживали, хотя я понимал бесполезность идеи звонить: свой телефон мэтр обычно оставлял дома, а если и брал — никогда не слышал его.       — Он уходит, — сообщил студент, подойдя к окну, из которого был виден двор учебного заведения. В вечернем свете и нерешительных бликах фонарей, которые только зажглись, фигура Алексея казалась еще больше, еще внушительней, и на несколько секунд я даже забыл о нашем положении, разглядывая изгибы его тела, любуясь ими.       Однако, мгновенно вернувшись в чувства, я сбросил вызов. Атмосфера располагала к душевным разговорам и интиму, но я стоически держался, не отводя, впрочем, взгляда от Алексея. Мне хотелось подойти к нему, прижаться к широкой спине, почувствовать крепость тела и мягкость губ. В голове фейерверками вспыхнули десятки сюжетов, в которых он заваливает меня прямо здесь, не заботясь о шуме и порче учебного имущества, усыпает поцелуями и долго, иступлено, самоотверженно…       Успокоиться мне удалось только через несколько минут и тогда я, спрятав телефон, пошел к Алексею. Не удержавшись, я приобнял его за талию, внутренне замирая от нашей разницы в размерах: моя рука едва ли могла обхватить половину его тела.       — Я позвонил завкафедрой: она пришлет сюда охранника в ближайшее время, — дружелюбно сказал я, специально не акцентируя внимания на своих приставаниях. Я часто так делал и на людях, и несмотря на то, что атмосфера сейчас отличалась разительно, мне не хотелось, чтобы он воспринимал меня как-то иначе.       -А как вы собирались закрыть аудиторию, если ключа нет? — тихим, глубоким голосом спросил он, и, прежде чем я ответил, пришлось сглотнуть собравшуюся во рту вязкую слюну.       — Собирался взять на вахте. Кто ж знал, что нам такой романти́к устроят, — весело ответил я, едва заметно пальцами поглаживая его бок. Хотелось прижаться сильнее, но я сдерживал себя из последних сил.       — А вы… — Алексей замялся, и его голос стал совсем тихим. — Считаете это романтичным?       — Х-ха, а почему нет? — резко сказал я, отпуская руку и в один прыжок оказываясь на высоком подоконнике. Наши лица оказались на одном уровне, но это было лучше, чем чувствовать своими руками тепло его тела, такт его дыхания. Ощущая, как возбуждение постепенно нарастает, я продолжал непринужденно болтать: — Сам посуди: вечер, пустой корпус, из света — настольная лампа. Чем не начало романтического фильма, или жаркой порнухи, м?       — Верно… — внезапно его рука коснулась моего затылка и потянула вперед: прежде, чем я успел отшутиться, словно в самой смелой из моих извращенных мечт его нос задел обиженно звякнувшие очки, губы коснулись моих, а огненный язык скользнул в рот, распаляя жар, который невозможно было потушить.       Я отпрянул, растерянно улыбаясь, но прежде, чем с моих губ сорвались предупреждающие слова, я увидел выражение его лица. Несмотря на полутьму аудитории стало заметно, как побледнели красным отсветом его щеки, как из его рта вырывается горячее, дыхание, а глаза с трудом фокусируются на моих губах. Все выражение лица Алексея кричало страстью и похотью, и если мгновение назад мой разум еще мог критически размышлять, то тогда в нем осталось одно лишь неуправляемое желание.       Моя рука, замершая было на его плече, резко сжала ткань рубашки студента и притянула его ко мне: уже через мгновение я крепко обнимал его шею, а наши языки ласкали друг друга с пошлым, хлюпающим звуком. Алексей придвинулся ближе, словно не мог насытиться мной, и я с радостью поддержал его порыв, расставив ноги и позволив мощному телу устроиться между них, прижаться в паху. Теперь я чувствовал не только его горячее дыхание, но и бешеное сердцебиение за ребрами грудной клетки и затвердевший член.       Алексей целовался неумело, но страстно: покусывая и задевая зубами мои губы, теряясь в ощущениях и не находя времени, чтобы сделать вдох. Первые мгновения нашего поцелуя, который с каждой секундой все больше и больше был похож на попытки вжаться друг в друга без остатка, он уверенно вел, но я быстро перехватил инициативу и теперь, забросив руки ему на плечи и ероша пальцами жесткие волосы на макушке, страстно, но со знанием дела целовал его.       Казалось фантастическим сном то, что я могу вот так вот трогать и ласкать ставшее вульгарной фантазией за последнее время тело. Разум отказывался верить, или отрицать происходящее, и в спокойном мареве непонимания я продолжал сжимать ногами талию Алексея, обнимать его все крепче и крепче.       Внезапно он разорвал поцелуй и опустился губами на мой подбородок, затем — на шею. Я покорно позволил ему это, задрав голову и с упоением гладя его руками по макушке и затылку. Казалось, Алексей сам не до конца понимал, чего он хочет: поцеловать меня, оставить засосы или укусить. Моей кожи касались то нежные губы с невесомыми поцелуями, то юркий, горячий язык, то зубы, которые заставляли дыхание восторженно замереть в горле. Было одновременно горячо и щекотно, и прерывая пошлые стоны смехом, а его — новой порцией стонов, я все теснее прижимался к Алексею, бесстыдно трясь о его пах своим.       В нашем маленьком, жарком мирке словно гром среди голубого неба щелкнул дверной замок. Как ошпаренные мы отскочили друг от друга: он — к ближайшей парте, я — к углу подоконника. Пока я судорожно застегивал рубашку и рукой бессмысленно поправлял волосы и очки, замок щелкнул еще несколько раз и дверь наконец-то открылась.       — О, наконец-то! — излишне радостно сказал я, увидев в дверном проеме охранника. Дыхание никак не хотело успокаиваться, раздирая изнутри огненными порывами грудную клетку.       Охранник, по своему обыкновению угрюмый и будто бы заранее на кого-то обиженный, внимательно посмотрел на меня, затем на Алексея, который отвернувшись к окну старательно рассматривал что-то там, и патетично закатил глаза.       — Я сам закрою, — сказал он, делая шаг в сторону и как бы предлагая нам убраться восвояси. В иной ситуации я отказался бы, но сейчас, сгребя со стола вещи, мы, словно провинившиеся школьники, прошмыгнули на выход, стараясь не встречаться со сверлящим нас взглядом охранником глазами.       По коридору мы шли молча, но рядом, будто оба не хотели объясняться, но обоим текущее положение дел нравилось. Теперь, когда розовый туман выветрился из черепной коробки, я трезво осознавал, что предмет моих воздыханий и дрочки не только ответил мне взаимностью, но и сам практически оказался инициатором близости. Душа цвела и пела: в мыслях я уже несколько раз завалил его, облапал всего, с темной макушки до крепких икр, и целовал в таких местах, об удовольствии от которых он только слышал. Я очень старался скрыть веселый настрой, но тело казалось настолько воздушным и легким, что ноги сами невесомыми прыжками подбрасывали его.       У выхода из учебного заведения он вдруг смущенно остановился, и я тоже замер рядом, вдруг осознав, что один поцелуй еще ни к чему не обязывает. В душе вспыхнул страхом его отказ и фраза вроде: «Давайте забудем об этом». Испугавшись собственных мыслей, я первый раз с момента близости поднял на него взгляд: хоть в чертах Алексея и сохранилась присущая ему суровость, глаза отливали неуверенностью и тем же, что и у меня, страхом. Но кроме этого, я буквально чувствовал исходящее от него волнами возбуждение и от этого чувства разумность и осмотрительность снова покинули меня.       — Может, ко мне? — сказал я прежде, чем осознал смысл этой фразы. Алексей радостно вскинулся, но затем смущенно опустил глаза и коротко ответил:       — Я не против.       То, как не вязалось его послушание с внушительной внешностью доминанта, вновь распалило меня и, взяв студента за руку, я потянул его к парковке. Мы спешно сели в мою машину, и я потянулся к зажиганию, чувствуя, как от возбуждения дрожат руки.       — Ты упустил свой шанс сбежать, — весело сказал я, трогаясь с места. Мне хотелось смутить его, почувствовать в его робости собственное превосходство, но Алексей неожиданно ответил, наклонившись ко мне:       — Вы тоже.       Получив такое недвусмысленное ускорение, до квартиры я доехал в течение нескольких минут, оставив позади три квартала и пять светофоров. В вечернем сумраке казалось одновременно пошлой мечтой и волшебным сном происходящее, а близость Алексея, который будто специально жался ко мне, сначала в машине, потом в лифте, добавляла элемент сказочности.       Как только мы зашли в квартиру, его руки потянулись ко мне, намереваясь сжать в объятьях, но я ловко увернулся, на ходу сбрасывая с себя кофту и начиная расстегивать рубашку.       — Первая дверь налево, жди, — бросил я, улыбнувшись растерянному взгляду юноши. — Мне нужно подготовиться.       Алексей заметно смутился и кивнул, а я скрылся за полупрозрачной дверью ванной комнаты. Маленькое помещение мгновенно наполнилось жаром моего дыхания, поэтому одежду я скидывал с себя яростно, резко. Обычно на подготовку к непредвиденному сексу у меня уходило от пятнадцати до тридцати минут (все же я любил себя и свое тело), но в этот раз мне удалось уложиться в пять. Я был полностью готов: растянут, смазан, возбужден, но возле двери мне все же пришлось задержаться. Появляться перед Алексеем в костюме Адама было слишком смущающе, поэтому некоторое время я выбирал, чем бы, хоть и ненадолго, прикрыть себя. Выбор пал на старую растянутую футболку кричащей расцветки, в которой я обычно спал, и, нацепив ее на себя, я резво вышел из ванной, держась от того, чтобы не начать предвкушающе потирать ладони.       Алексей ждал меня на кровати: неловко опустившись на самый ее край и с интересом рассматривая обстановку комнаты. Он задержал на мне взгляд ровно на секунду, чтобы тут же спрятать его и смущенно пробормотать:       — Мне, наверное, тоже надо…       — Не-а, — я остановил его на полуслове и, приблизившись, положил руки на плечи юноши. — Тебе разве не хочется быстрее начать?       Его руки легли на мою талию, сжали ее, и прежде, чем я успел сказать еще что-то, он завалил меня на кровать, подмяв под себя. Я чувствовал, как в бешеном ритме колотится его сердце, как предвкушающе дрожат руки, и эти ощущения были даже приятнее моего собственного возбуждения.       Я с удовольствием расставил ноги и прижался к нему в момент, когда наши губы вновь соединились в поцелуе. Словно изголодавшийся зверь он терзал мои губы и язык, и я, нисколько не стесняясь, отвечал ему тем же. Наконец-то мои руки смогли спокойно исследовать его тело: трогать грудь и пресс, сжимать плечи и, конечно же, забраться в трусы. Я спешно, дерганно расстегнул его ремень, и, оторвав пуговицу, ширинку. Моя рука нежным прикосновением прошлась по его налитому члену, и от этого движения он сдавленно застонал в мои губы.       Руки Алексея тоже коснулись меня, но совсем по-другому: сдержанно, смущенно. Я чувствовал, что юноше нравится меня касаться, но он не может разобраться, как сделать эти прикосновения наиболее приятными. В голове стрельнула самодовольная мысль: «Я у него первый!», и, поддавшись ей, я потянулся вперед, ловким движением оказываясь сверху. Теперь я сидел на Алексее так, что его член, все еще скрытый трусами, находился точно у моего ануса и это небывало распаляло меня, и умилительно смущало его.       Улыбнувшись, я взял его ладони и провел ими от груди до талии: мне нравилось ощущать сильные прикосновения. Лицо Алексея в этот момент выражало только похоть, он жадно облизнулся. Не в силах больше терпеть, я оттянул резинку его трусов и коснулся вставшего члена: мне хотелось как можно быстрее ощутить его в себе.       Стянув через голову футболку, которую мне до этого приходилось придерживать, я наклонился к юноше и сладко поцеловал его, одновременно рукой надрачивая член, размазывая по нему липкую смазку. Алексей запрокинул голову и сладко застонал: именно в этот момент я подался назад и направил его в себя: член легко скользнул в разработанную дырочку, и вот мы уже застонали в два голоса.       Руки Алексея сжались на моей талии, а я продолжал опускаться на него. Краем затуманенного наслаждением сознания я с улыбкой подумал: размер достоинства явно соответствует габаритам тела. Я чувствовал себя полностью заполненным внутри, но это чувство только росло с каждым сантиметром члена, который медленно входил в меня.       Когда стало казаться, что я переполнен, Алексей вдруг поднявшись, обнял меня, войдя еще глубже. Я громко застонал, но в следующее мгновение стон удивленно прервался: юноша в несколько движений оказался сверху, и теперь я, лежа под ним и ощущая, как упирается в заветное место его член, мог только сдавлено, громко дышать.       В следующее мгновение Алексей начал двигаться, выбивая из меня тяжелые предположения, планы и протяжные, полные удовольствия стоны. Вместе с ними в один момент из головы вылетели все до одной мысли, и все, что мне оставалось — задыхаться чистым, концентрированным наслаждением, что дарили жаркие поцелуи и рваный темп.       Очень скоро я почувствовал, что близок к разрядке, и попытался было сказать об этом Алексею, но дыхание слишком сбилось для привычной, не связанной с сексом речи. Сквозь пронизывающее электрическими волнами удовольствие я ощущал, что юноша тоже начинает двигаться быстрее, отчаяннее и, по всем признакам, так же скоро кончит. Собравшись с мыслями, насколько это было возможно в моем положении, я обнял Алексея за шею и потянулся к его уху, но внезапно сознание сыграло со мной злую шутку, и в момент, когда член в очередной раз с хлюпающим звуком резко проник в меня, я с придыханием прошептал:       — Давай внутрь.       Алексей замер, но лишь на краткую секунду. Обняв меня, он вдруг резко подался вперед и обильно кончил, заставляя меня застонать от наслаждения и кончить вслед за ним, испачкав наши животы. Перед глазами вспыхнули звезды, а тело изогнулось, будто стремилось испытать еще более сильное удовольствие, но тут же, изможденное, блаженно расслабилось.       Я сдавленно выдохнул, и Алексей, видно вспомнив о нашей разнице, ленивым движением лег рядом, касаясь своим плечом моего. Я до сих пор ощущал на коже его горячее дыхание, а внутри — крепкий член. Моя дырочка блаженно сжималась, и, чувствуя, как сперма медленно вытекает, я неосознанно свел ноги.       Алексей двинулся, и я повернул голову к нему. Он все еще тяжело дышал, но смотрел теперь уже более осмысленно, чем в момент, когда иступлено трахал меня. Его лоб вспотел и к нему прилипли волосы, губы пересохли от частого дыхания, а руки нервно теребили край простыни, будто не зная, чем себя занять.       Он открыл рот, желая сказать что-то, но я опередил его, хриплым, но игривым голосом протянув:       — Может, еще разок?