fruit in caramel.

      тяжёлый сладко-гнилостный запах давит на виски и раздражает ещё не до конца высвободившееся из липкой паутины сна сознание. лицо обдувает впитавший в себя ночной холод и оттого отчасти колкий ветер; он треплет волосы и побуждает желание свернуться в комок, укрыться руками или вовсе провалиться под землю вниз лицом, врасти в неё руками в поисках тепла и более никогда не открывать слипшиеся в тревожной грёзе веки.       так что же всё-таки так тошнотворно пахнет? аманэ открывает глаза. над ним — усеянное холодными белыми звёздами тёмное небо, напоминающее собой лужу на мокром после долгого ливня асфальте. вокруг — разрушенные старые прилавки с едой, игрушками, сувенирами, традиционной одеждой и тем самым источником невыносимой вони — гниющими фруктами в карамели. их окружил целый рой омерзительно быстро хлопающих крыльями бабочек, вытягивающих свои хоботки с целью вобрать в себя как можно больше этой одним своим видом вызывающей отвращение сладости. ханако смотрит на них и закрывает рот рукой, сдерживая что-то, что издалека смутно напоминало рвотный позыв.       он намеревается найти слетевшую с головы фуражку и проводит ладонью по земле, не отводя взгляд от копошащейся кучи гнили, пока не натыкается пальцами на что-то шершавое, имеющее какой-то заострённый вырост. аманэ медленно поворачивает голову и видит коровий череп. местами с него ещё не отошло источающее зловоние мясо.       картина медленно прояснялась.       — что тут происходит, чёрт возьми? — в унисон фразе ханако с неприятным звуком вытягивает нож из груди, сжимая его деревянную рукоять до боли в пальцах. в то же мгновение на них ложится чья-то рука.       — не упоминай черта, братец, ты и сам всё прекрасно понимаешь... — звучит негромкий, но явно сквозящий предвкушением и задорностью голос. пальцы аманэ резко окаменели, на что тут же отозвалась чужая ладонь — она несколько раз подряд успокаивающе огладила его руку. но покой этот лишь фасад, скрывающий за собой настоящее безумие, обжигающими волнами исходящее от того, кто всеми силами пытался его скрыть, от тяжести своих стараний превращаясь в сгусток оголённых нервных окончаний. — мы на фестивале, как в старые добрые времена, когда ты ещё не убил меня! ты ведь помнишь, да? помнишь? конечно же ты помнишь!       ханако, не заметив того, что перестал дышать, смотрит прямо перед собой. обводит остекленевшим взглядом ранее приветливо встречающие его прилавки, в прошлом окрашенные в радушные цвета, и медленно поднимает голову, опуская затылок, чтобы встретиться с двумя янтарными не моргающими глазами, в омуте которых уже во всю плясали плотоядные нетерпеливые черти.       — да, цукаса, я помню...       — тогда ты должен помнить и то, как славно мы с тобой раньше играли, — мягко мурлыкает брат в ответ на короткую фразу, укладывая вторую руку ему на лоб. — знаешь, я так по этому скучаю, вот и решил украсть тебя ненадолго. хорошую картину нарисовала четвёртая, не так ли?       цукаса выпрямляется и садится у аманэ за спиной, укладывая его голову себе на грудь и продолжая сжимать крепко вцепившуюся в нож руку. ханако не сопротивляется первые несколько секунд, по истечению которых сразу же предпринимает попытку выбраться, что моментально оказывается пресечено благодаря натиску внезапно стянувших руки, запястье и тело красных ленточных верёвок. они выглядят устрашающе-искусственно и режут глаза.       — красивые, правда? — продолжает весело и беспечно болтать цукаса. — но на самом деле их нет, это всё, как бы тебе сказать... в твоей голове! но я твой близнец, поэтому тоже их вижу.       тиски резко пережимают правую руку, заставляя ещё шире распахнуть глаза и выпустить нож. он отлетает в сторону, но спустя некоторое время оказывается запутан в тугом узле из сразу нескольких верёвок.

— ...не бойся, мы всё разделим на двоих.