Promise

Намджун пробирается к самому дальнему столику, тому, что стоит в тени невысоких, декоративных деревьев и цветов, почти невидимому из других частей кафе. Они договорились встретиться еще утром, но Намджуна все время задерживали: то автобус сломался на полпути, то Тэхен, обещавший привезти к зданию их факультета свою часть проекта, заболел и прислал вместо себя младшего брата, который запутался в хитроумных постройках студгородка и еле нашел Намджуна. А потом Джун ехал, торопился как мог, и вот... – Привет, хен, – бросает Намджун, запыхавшись, и ставит на стол перед заспанным Джином свой полупустой стакан из-под кофе, – прости, что так долго. – Ничего, – сонно тянет Сокджин и окончательно отнимает голову от лежащих на столе рук. Его очки съехали с носа, а на тыльных сторонах ладоней проступили витиеватые линии от тяжести придавленных к ним в течение последнего часа джиновой щеки и скулы, – кажется, я заснул.. – Не переживай, думаю, никто даже не заметил, – Намджун улыбается и скидывает на соседний стул свою сумку, – ты обедал уже? Джин на это только мотает головой, поправляет свои очки, потирает глаза длинными тонкими пальцами и до конца приходит в себя. – Садись, – хлопает он Намджуна по плечу и встает, – я принесу чего-нибудь. Ноги у Джина порядком затекли за все утро, ведь он только всего два раза отрывался от конспектов, чтобы купить себе кофе, и теперь ему просто катастрофически нужно было хоть куда-нибудь пройтись. К тому моменту, когда он возвращается с двумя фирменным сэндвичами с тунцом и салатом и большими кружками пуэра, Джун успевает достать все материалы для проекта и сложить их неровной стопкой на последнем пустом стуле. К большей части листков наспех приклеены разноцветные стикеры с пометками мелким, небрежным почерком, а те, что не помечены, в конечном итоге, оказываются либо порванными с нескольких краев, либо ненужными и прихваченными совершенно случайно. – До сих пор не могу понять, как ты умудряешься уживаться с такой рассеянностью, – тянет Джин, задумчиво глядя на разбросанную несчастную стопку, пока чай в его руках тянется дымкой вверх, – ты явно не человек, просто прикидываешься. – Да брось, хен, есть много людей, которые намного хуже меня, и они, заметь, до сих пор еще живы, – Намджун сидит напротив, на расстоянии вытянутой руки, но у него чертовски хорошо выходит скрыть свое смущение и неловкость. Просто Джун давно привык к реакции окружающих на все его запинки на ровном месте, на сломанные по неосторожности вещи (даже если они любимые, подарки от близких, кружки, книги, цветочные горшки, памятные, важные), на все его разбитые телефоны и потерянные наушники, на синяки на локтях и мизинцах, на волосы растрепанные, потому что опять забыл про гель, на оторванные пуговицы на пальто, дырявые зонтики, которые давно пора выбросить, но рука не поднимается, а из головы вылетает все время. Намджун привык и давно перестал обращать внимания, но слова Джина каждый раз цепляют его. Каждый раз он врезается в них, как в стену, которую никак не обойти, никак не перелезть, никак не сломать. Каждый раз эти слова, неосторожно брошенные в его сторону, заседают надолго внутри и разъедают, гложат, подкладывают вместо радости тягучую, вязкую тоску. Но Джин ничего об этом не знает. Просто у Джина привычка – говорить начистоту, все, что в голове крутится – выпаливать сразу. Так проще. Так легче. Так лучше. Чем плодить недосказанности, недомолвки и взаимные друг к другу претензии. Но Джин действительно не понимает. Не понимает, как Намджун вообще существует. Вот такой вот существует. Всегда с этим пшеничным вихрем на голове. Всегда в своем терракотовом заношенном пальто, которое почему-то не вызывает неприязни, хоть и старое. Всегда с этим "творческим" беспорядком в сумке, где сам черт ногу сломит, пока найдет пишущую ручку, ластик, книжку записную с фиолетово-красными динозаврами на обложке. Не понимает, как живет Намджун, когда тот все время на автомате ломает надоедающий будильник, вечно в спешке и опозданиях, вечно словно чуть на взводе, в тревоге, напряжении, коснись его, и по пальцу пройдет разряд. Вот только Джину для этого его даже трогать не надо. У него сами по себе по телу разряды в свободном плавании ходят, когда Намджун находится рядом. И этого Сокджин не понимает больше всего. Наверное, с ним не все в порядке. И с Намджуном его тоже не все в порядке. Где-то в космосе орбиты сошли со своих мест и потерялись, и теперь в его жизни творится что-то странное. Иначе как объяснить это волнение, постоянно искусанные губы и навязчивые мысли в голове? Определенно, происходит что-то из серии "не так" и "неправильно". И началось это все с того, как профессор по теории массовых коммуникаций разбил весь поток на микрогруппы и нагрузил проектом. Джину в напарники достался чересчур активный и голосистый Тэхен, от которого голова шла кругом, когда он рядом крутился и что-то вечно придумывал, размахивал руками, увлеченно, взахлеб рассказывая свои идеи коллегам по несчастью, и чудаковатый Намджун, от которого тоже голова шла кругом, но уже по другой причине. По причине, свалившейся Джину в руки неожиданно, нежданно, оттуда, сверху, где звезд много, одиноких, холодных, далеких, таких чужих, но не смотреть на них все равно не выходит. Причина свалилась и начала войну с сомнениями Сокджина, прямо в его голове, без спросу, без всякого разрешения. "Да нет, бред какой-то" "Не бред" "Я же парень. И он тоже, парень" "Так иногда бывает" "Бывает. Но не со мной. Я не могу так. Он же мне даже не..." "Нравится" Джин сдался быстро. У него давно был припрятан на такой случай идеально выглаженный белый флаг. Он и сам иногда об этом думал. Совсем чуть-чуть. Иногда. Когда сознание истончалось, заволакивалось пеленой сна, постепенно падая в темноту, и мысли о Намджуне становились осязаемее – вот он нечаянно коснулся его руки, вот он смеется Джину как-то иначе, не так, как другим, а мягче, трепетнее, и улыбается ему чаще, и словно уходить не хочет, когда поезд метро подъезжает к его станции, и Джун в конце концов остается сидеть рядом, проезжает свою остановку, а на чужой возмущенный "Ты чего? Домой не собираешься?" выдает "Я потом, потом дойду сам... обратно". Джин обычно просыпается и старается не запоминать такие сны, но в последнее время они стали еще навязчивее, еще реальнее, и отвязаться от них так просто не выходило. Он долго думал, взвешивал все за и против, и в конечном итоге, когда Намджун, сидя перед ним с задумчивым видом, пытался разобраться с материалами для проекта, которые ему передал брат Тэхена, как-то слишком нервно для самого себя выпалил: – Я тебе нравлюсь? – Чего? – не понял Джун и случайно чирканул маркером по конечной версии вверенного Тэхену куску проекта. Кусок был напрочь испорчен, а Намджун, кажется, сломан. – Ты мне нравишься. Наверное. Но если я тебе – нет, тогда все бессмысленно. Джин старался не смотреть на Намджуна, старался сделать вид, что ему все равно, если на его чувства не ответят взаимностью, если на его раскрытую душу закроют глаза, притворившись, будто не поняли, что тебе показали. Джин старался, но его руки трясло, а в горле совсем пересохло. А Намджун понял. Намджун очень отчетливо понял и развалился внутри. Шестеренки заклинило, выбило, затрещало предательски, сломленно. Намджуну хотелось сбежать, спрятать покрасневшие щеки, вернуть рукам сухость, вернуть себе голос, голове – ясность, сердцу – спокойствие. Ему хотелось, но не успелось. Казалось, в тот момент внутри него жил другой Намджун, смелый, уверенный. – Нравишься, ты мне нравишься, хен. Давай встречаться? – Отлично, да. Тогда отлично, – кивает Джин скорее самому себе, чем Намджуну, и за последние пять минут поднимает на него глаза. Улыбка у Джуна довольная и какая-то глупая, глаза яркие, словно звезды, родные, теплые, горячие звезды, на которые, если долго смотреть, обязательно обожжешься. Но Джину плевать, он с самого утра готовил себя к этому разговору, только вот не представлял, что Джун может быть и таким. Радостным, близким, с этими своими мило взлохмаченными волосами и трогательной рассеянностью. – Только пообещай мне кое-что. – Что такое? – говорит Намджун и неуверенно тянется пальцами к руке Джина, коснуться, хотя бы чуть-чуть, на самую малость. Теперь ему можно. Теперь еще нестерпимее нужно. – Никогда больше не опаздывай на наши встречи. Никогда. Джин тянется в ответную, осторожно, медленно, пока собственные пальцы не проходятся между чужих, не сплетаются в ними, не касаются трепетно, нежно, словно в немом обещании, словно навсегда, на всю жизнь, один единственный раз. – Не буду. Больше никогда не буду, хен. Я обещаю.