На кончиках пальцев

— Сережа! — звучит громогласный голос из коридора. Юноша, что поднес спичку к чуть загнувшемуся фитилю, вздрогнул, едва не выронив дощечку. — Владимир Владимирович! — откликнулся Есенин, опомнившись лишь тогда, когда пламя стало жечь подушечки пальцев. Тихо выругавшись, он задул огонь, отбрасывая спичку к горке других. — Сколько раз я просил не пугать меня! — Чудище литералли, а я сколько просил тебя не пить? — послышался шорох снимающейся одежды, а затем плавные шаги. — Ну так я и не пью! — вспыхнув от возмущения выдал Сережа. — Ну дак и я не намеревался пугать тебя, — вошедший в комнату мужчина пожал плечами. Обведя взглядом несчастный вид имажиниста, а рядом увидав горку истлевших спичек, поэт недовольно закатил глаза. — Не доведёт тебя до добра твоя любовь к свечам, Есенин. Ох не доведет, — хрустнув костяшками, Владимир подошел к Сергею ближе, аккуратно перехватывая тонкую кисть с обожженными пальцами. — Что ты тут вообще сообразить пытался? — Совсем меня счастья лишить хочешь? Просто они то ломались, то я слишком сильно вздохну, — буркнул Сережа, приникая к груди обтянутой черного цвета водолазкой, а затем подымаясь на мыски, утыкается в подвернутый ворот. — Опять курил, — Володя на тысячу процентов был уверен, что Сережа сейчас сморщил нос. — А я что же, не счастье значит? — пробасил Маяковский, игнорируя последнюю фразу парня. — Счастье, Володь, счастье. В одном тебе только и заключается мое счастье, — Сергей приподнял голову, проницательно вглядываясь своими синими глазьями в мужчину. И в совокупности с его словами это выглядело настолько отчаянно, что на секунду, Владимир растерялся. — Да я ж в шутку, Сереж, — он сглотнул, касаясь губами светловолосой макушки. — Пальцы мне твои жалко. Иногда кажется, что ты специально спички о себя тушишь, ей-Богу! — Маяковский сжал губы в линию, подымая ладонь Есенина на уровень глаз, рассматривая многочисленные ожоги. — А чего их жалеть-то? Да и с чего бы мне их о себя тушить! Я дурак по твоему что ли? — хмуриться парень, отрываясь от широкой груди Маяковского. — Есть немного, — затаенная улыбка прячется в уголках губ. — Да и как это «чего жалеть»?! — мужчина сводит брови к переносице. — Они у тебя во какие красивые, музыкальные, — Владимир обводит тонкий длинный палец Сережи, целуя местами вздутую и заалевшую кожицу. — И чего ты тогда со мной возишься, раз я такой глупый? — имажинист дует губы и начинает крутить рукой, пытаясь выпутать ее из захвата. Но Маяковский одним движением прерывает его дерганье. Футурист обхватывает плавный изгиб мужской талии, прижимая к себе. — Любовь зла — полюбишь и тебя, Есенин, — уже не скрывая, смеется Володя, выписывая круги на теле, что спрятано лишь белоснежной фланелевой рубашкой. — И сколько раз я говорил тебе не брать мои вещи? — слегка хмурится футурист, осматривая внешний вид Сергея. — Тысячу говорил. Да хоть еще две тысячи скажи, а я все равно брать буду. Кто ж мне запретит-то? — юноша ехидно улыбается и обхватывает шею Володи, почти невесомо целуя в едва поросший дневной щетиной выдающийся подбородок. — А то и правда. Кто запретит? — задумчиво тянет Маяковский, заставляя имажиниста ласково улыбнуться. Мужчина уже было потянулся к пухлым розоватым губам, но тут, его встречает очень необычный барьер. Рука Есенина. Владимир удивлён. — Я пить бросил? Бросил. Так и ты заканчивай со своими папиросами да самокрутками. Не буду я с тобой целоваться, пока куревом от тебя пахнет. Слово поэта! — Сережа гордо вскидывает подбородок и уходит на кухню — как-никак, а Володя только с работы пришел. Кормить нужно. — Поэта? Это ты про кого, Сереж? Я поэтов здесь помимо себя не особо вижу! — бросает вдогонку Маяковский, стягивая одежду, — Ты прячешь от меня любовников-поэтов? — смеется. — Я сделаю вид, что ничего не услышал! — отвечает Есенин, шумя на кухне тарелками. Володя улыбается и вдыхает запах, что раздается по всей квартире. — Счастье мое, что правда — то правда. Не строй из себя оскорбленного, — футурист заходит в узкую кухоньку два на два, и прижимается к такому помятому, домашнему и любимому Сереже. — Ежели завидуешь — то молча, попрошу, — Есенин замирает на пару секунд, наслаждаясь теплым мощным телом позади. — Кто тут еще кому завидует, пастушок, — шепнул Владимир, склонившись к розовому ушку, прикусывая хрящик. — Ну, раз я пастушок, то уеду в деревню. Давно туда хочу. Сам себя кормить и обнимать будешь, понял? — Есенин слегка хмурится и прикусывает губу, разливая суп по тарелкам. Юноша морщится из-за легкой боли, когда керамическая посуда задевает раны. — Давай я, — Маяковский касается шеи имажиниста, перехватывая тарелку. — И уезжать никуда не нужно. Приедешь ожогом сплошным, — бурчит Владимир, ставя посуду на стол. — А коли и приеду таким — любить перестанешь? — ухмыляясь спрашивает Сережа. — «Разве я не буду целовать следов ваших ног, когда вы уйдете? Я не могу вас вырвать из моего сердца, Сергей Есенин!»*, — выдыхает мужчина, усаживаясь на табурет и принимаясь за еду. Спустя мгновение по кухне раздается заливистый смех, словно жемчуг, рассыпанный по кафельному полу. — Все под себя переиначил! — юноша игриво сощурился, ясно и широко улыбаясь. — Смотрите-ка! Дурак, а начитанный! — игриво восхищается Владимир, искоса поглядывая на Сережу и дуя на суп, помешивая ложкой. — Маяковский! — воскликнул Есенин, притопывая ногой. — Тебе так нравится моя фамилия? — широко улыбается Володя, добавляя затем. — А ты чего это есть не садишься? — Поглядите, неужто это забота? — юноша хлопает в ладоши и усаживается рядышком с футуристом, — И ничего не нравится мне фамилия твоя. Маяк он и будет Маяком, а вот Есенин! — с поучительным видом грозит он пальцем. — Я уж и не пойму: мне оскорбиться или еще рано? — постукивая пальцами по краю тарелки спрашивает мужчина. — Рановато пока, — фыркает имажинист, подтягивая ноги и обхватывая их. — Диву даюсь, как ты на эту рубашку пятен за целый день не поставил, — задумчиво тянет Володя. — Ну это дело не хитрое. Вещь ведь не моя. А ежели ты узнаешь, что я ее, — Сережа подцепляет край одежды, — испортил, то скушаешь меня сразу же. — Скушаю? Вот уж вряд ли. — усмехается Маяковский. — Я что же, тебя не знаю что ли? Скушаешь! Еще как скушаешь! Костей не останется, — юноша подтягивает длинные рукава, рассматривая сидящего перед собой мужчину. — Нет у меня желания тебя скушать. Только укусить, да и то за твою неаккуратность, Воробушек, — футурист откидывается на стену, отодвигая опустевшую тарелку. — Ах, вот как? — Сергей подымается на ноги, подхватывая посуду, но его резко останавливают. Есенин с непониманием оглядывает Владимира и вскидывает брови. — Оставь. Я сам помою, — Маяковский начинает поглаживать оголившееся запястье. Проходясь пальцами по голубоватой сетке вен, он замечает, как напрягается Сергей, а на коже его проступают мурашки. — Иди, отдохни, Сереж. — Да я и не устал.. — слегка неуверенно тянет имажинист, подходя к мужчине ближе, становясь меж его разведенных колен. Того тут же обхватывают крупные ладони, прижимая к себе. Маяковский утыкается носом Сереже в живот, вдыхая запах юноши, что остался на рубашке за целый день носки. — Ты счастлив? — вдруг спрашивает Есенин, вплетая пальцы в засаленные волосы, перебирая пряди. — Честно сказать? — спрашивает Володя, поглаживая сутулую спину. — Конечно, честно! — пылко отвечает Сергей, разочарованно думая, что сейчас услышит: «Несчастлив!». Время тянется словно резина, а мужчина все молчит и шумно дышит. В какой-то момент Есенин даже думает, что тот уснул, но нет. Футурист отрывает голову от его живота и подымает на юношу взгляд. — Несчастлив, да? — Сережа больно-больно закусывает губу, пытаясь отрезвиться. Неужели сейчас, именно в эти секунды рушится его счастье? — Ты только скажи, я ведь не обижусь. Тебе было лучше с.. — и не нужно Есенину договаривать имя той, с которой, как кажется самому Сергею, мужчине было «лучше». — И вот почему ты такой, а, Сереж? — уголки губ слегка приподнимаются, а сам Владимир, не выпуская юношу из своих объятий, встает с табурета и обводит пальцами искусанную розоватую кожу губ. — Все время мое счастье превыше своего ставишь. Всерьез почти не обижаешься. За что ты мне такой достался? Мне с тобой замечательно, пастушок. Мне с тобой потрясающе. И никогда не сравнивай себя с Лилей. Вы разные люди. Запомни: она — мое прошлое, а ты — мое настоящее, — сухие и горячие губы мужчины лаского касаются лба Сережи, на который волнами спадают пшеничного цвета кудри. — Как покойника, — полу-истерически смеется имажинист, пряча лицо в вороте рубашки, в которую одет Маяковский. — Ей Богу, как покойника, Володь. — Глупости. Какие глупости ты мне сейчас говоришь, Сереженька, — хмурится Владимир, сильнее прижимая к себе Есенина, хотя со стороны кажется, что сильнее уж некуда! Ан нет, это кажется только. — Так ты правильно меня поцелуй, чтобы я глупости не болтал, — полушепча отвечает юноша, давя кончиком носа в ключицу мужчине. — А правильно, это оно как? — насмехается Маяковский. Беззлобно, даже нежно. — Сейчас покажу.. — заискивающе шепчет имажинист, утягивая Владимира на себя до тех пор, пока тот не склоняется над ним, ставя на подоконник ладони, будто бы «запирая» Сергея в клетке. Так-то оно с виду и так, но он, Есенин-то, знает, что никакая это вовсе не клетка.