Я посадил дерево

Подходя к красивому большому древу, Маяковский улыбается уголками губ. Щеки его стали еще более впалыми, а в голове больше не роятся стихотворные строки. В голове остались лишь воспоминания о Сереже. О таком солнечном и улыбчивом Сереже, который вдохновлял Владимира. Тяжело вздыхая, мужчина подходит к дубу, приникнув спиной к коре. Стискивая зубы, он жмурится, пытаясь выбросить из головы все мысли. Он хочет, чтобы осталась лишь пустота. Пустота остается. Да только в грудине. Перед зажмуренными глазами мелькают образы. Вьющиеся пшеничные кудри, пухлые розоватые губы, что выкрикивают строчки собственных стихов, при этом очаровательно посмеиваясь. Голубые, почти синие, проницательные глаза, которые будто бы смотрят тебе в душу. Теплые ладони, мягко сжимающие футуриста в объятиях, что-то лепеча под ухом. А еще были меланхоличные вечера, которые сопровождались шмыгающим Сережей. Имажинист удивительно часто заболевал, и с точно такой же невероятной скоростью выздоравливал. В такие вечера, Маяковский брал большой теплый плед и наливал две большие кружки чая, кладя в Сережину ложку меда, а затем буквально несся в комнату, на кровать, где лежал болеющий Есенин. Мужчина обхватывал юношу руками и ногами, накрывая одеялом и утыкаясь носом в пахнущие солнцем волосы. А еще было дерево. Большое, ветвистое. Большая тень ниспадала на поросший травой луг. Под ним как раз и укрывались от горячих палящих лучей Сергей и Владимир. Для объятий было слишком уж жарко, но юноша все равно отчаянно жался к Маяковскому, утирая пот, что градом катился по вискам и лбу. Футуристу ничего не оставалось, а потому, он клал свои большие и почти всегда холодные ладони на лицо имажиниста. Тот облегченно выдыхал и смотрел нежно-нежно, молчаливо благодаря. Лето выдалось в те года уж слишком жаркое, но улыбчивого и охочего до ласки Сережу это ни на миг не останавливало. Да и не то чтобы Володя был против. А сейчас мужчина остался один на один с холодной зимой и с обросшим ледяной коростой, сердцем. Дуб казался состарившимся, иссохшим. Словно понимая, что Маяковский больше никогда не вернется сюда с тем задорным юношей. Словно скорбя и провожая в последний путь, дерево качало ветвями, натужно поскрипывая. Футурист обходит древо по кругу, обводя пальцами шершавый ствол. Слезы непроизвольно катятся по щекам, но он не старается быстрее их утереть, совсем нет. Владимир чувствует как холодные капли текут по заалевшим от мороза щекам, останавливаясь на подбородке и падая на мерзлую заиндевелую землю. Раньше, здесь пахло скошенной травой, древесной корой и любовью. Нынче здесь не пахнет ничем. Остался легкий аромат пустоты. Обреченности. Маяковский подтягивает широкие штанины и становится на колени не боясь запачкать брюки. Он закусывает губу и обводит вырезанные ими ради хохмы перочинным ножом инициалы. — Ах, метель такая, просто черт возьми! — сипло начинает Володя. От былого громогласного голоса, которым он гордился остались лишь крохи. — Забивает крышу белыми гвоздьми, — мужчина приникает спиной к древу, обтираясь пальтом*. — Только мне не страшно, и в моей судьбе, — прозрачные ручейки все еще бегут по щекам, а на душе такая тяжесть, словно внутрь закачали свинец. — Непутевым сердцем я прибит к тебе.* Есенин плел венки из ромашек и цеплял себе на голову, чтобы после, сменить их на терновый. *«пальтом» потому что эрративы спасут мир. *Четверостишье написанное Есениным 4/5 октября 1925.