Лестница в небеса

              Раньше редко кто замечал, что значит чистое небо. Небеса как небеса, светлые, затуманенные серостью дождей, увитые пышными облаками, абсолютно разные. Они показывали нам звёзды в ночи, разрывали в нём острые молнии, оглушая грохотом грома, на нас опрокидывали они освежающие дожди. Как редко мы смотрели в небо и как теперь нам его не хватает. С опаской посматривать в небеса, боясь увидеть… Нет! Скорее, услышать. Шум самолёта, с треском пролетающего над нами, в некогда прекрасных небесах.        Наслаждаясь чистым небом, в котором нет намёка на дымовые выбросы самолёта, не слышать свиста падающих бомб, а после жутких, беспомощных криков раненых и молчание мёртвых. Наслаждаясь, смотрела в небеса, прощаясь с ними, нет, надеюсь, не навсегда, но на долгое время.        Травяной сок приятно ложился на язык, вкус свежести, беззаботного детства, притрагивался к нёбу, на мгновение, травинка маленькая, но именно в таких скрывается наивкуснейший сок. Солнечные лучи щипали лицо, которому давно следовало принять тёплую ванну, но это только снится, а сейчас бескрайнее поле, на котором наша группа так неудачно застряла.        — Сержант, вы скоро или как?!        Грубый голос капитана разорвал идиллию небес, а ответные ругательства водителя, обращённые к машине, заставили перевернуться на живот и полюбопытствовать.        — Да что вы от меня хотите?! Машина не я, а она. Устала, вы нас так торопились доставить в часть, что машина не выдержала.        — Сержант, что вы себе позволяете?! — Капитан Агапонов одёрнул повышавшего на него тон водителя, а после, более тихим голосом, виновато, — У меня же приказ.        Как же ужасны нынешние нравы. Молодой мужчина кричит на пожилого, с множеством морщин на лице, уставшими, потерявшими всё, глазами, человека. Как невыносимы нынче нравы. Осталось ли в нас уважение к старости? А вера в добро человечества? А сила жизни? Война смогла выбить из нас практически всё чистое, что хранилось в наших сердцах. Озлобленность, ненависть, жажда уничтожения врага — основные стимулы сердец. Мы живём, внутренне умирая.        — Солдаты, в кузов! — Просияв лицом, в какой-то миг прокричал капитан, заставив наших, одиннадцать человек, скоро метнуться в сторону грузовика. Как никак, но изучить характер временного командира за двое суток мы смогли, быстренько сообразив, что перечить ему, ослушаться или просто не вовремя выполнить приказ чревато плохими последствиями.        — Саш, давай руку, — ухватившись было о протянутую ладонь, была резко одёрнута на землю.        — Солдаты! — Настороженно косясь на него, ребята дружно замерли, — Встать, когда с вами разговаривает старший по званию! Вот так, хорошо… Рядовой Лебедев, мне сколько раз надо повторить, чтобы вы усвоили, что на фронте нет женщин?! Вы все солдаты советской армии! Ветрова — в кузов!       И, отдав честь капитану, под его раздражённым взглядом залезла в кузов, что оказалось не самым лёгким, из-за малого роста, под сочувствующие и понимающие взгляды ребят. За эти дни каждому досталась порция горечи от капитана, но я надеялась, что меня эта чаша обойдёт стороной.        Грузовик ехал быстро, резво поскакивая по камням, не так давно мы выехали к лесу, поэтому Агапонов всё чаще подгонял водителя, справедливо опасаясь нарваться на немцев. А с нами да пожилым водителем у него было крайне мало шансов выжить. Я его понимала, а ещё мы все очень хотели жить, поэтому никто из нас даже слова не сказал против быстрой и опасной езды.        Как интересно, но здесь не было запаха войны. Кровь, железо, затхлый оттенок пороха, но не здесь, не в лесной глуши, на мгновение природа оттолкнула от себя ужас войны, вдыхая жизнь полной грудью. Весна сорок второго года, она она имеет запах горькой полыни, красоту подснежников, тонкие лучи робкого солнца, тихий смех ребят, с нетерпением ожидающих прибытия в воинскую часть.        — Саша, ты так всю войну проспишь, — голос раздался словно в тумане у самого уха, под равномерное потряхивание я смогла быстренько заснуть, но всё же была разбужена неугомонным соседом.        — Нет, её очень сложно проспать, — зевнув и украдкой вытерев губы, ответила, отмечая, что мы, собственно говоря, на месте, — мы уже приехали?        — Ты не шевельнулась даже во время нашей остановки у патруля. Читать надо меньше, а спать больше.        — Лебедев, брысь со своими антикнижными лозунгами, — отмахнулась от молодого человека, который своими чёрными, хитрыми глазками упорно прожигал мне спину, стоило только отвернуться.        Агапонов, плохо скрывая радостную улыбку, выскочил из кабины и, одёрнув низ формы и любовно погладив планшет, бегло что-то сказав подошедшему сержанту, отправился в нашу сторону по притоптанной траве.        — Солдаты, построиться!        Быстро, и конечно же, толкаясь, не обошлось без «камня преткновения», к примеру, Даша столкнулась, поспешив, с парнем и эти двое образовали на некоторое время давку, которая всё же, в считанные минуты, рассосалась. Мне же удалось, уже привычно, вывалиться из кузова машины, глухо ударившись ногами о землю и быстро побежать на своё, уже привычное место, в строю. Интересно, но нас уже несколько недель раскидывали по частям и вновь увозили, от чего так было? На это нам никто не мог дать внятного ответа, просто в какой-то момент приходил начальник части и сообщал, что пришло время убраться, нас передавали в чьи-то умелые руки и вот мы вновь колесили по фронтам. Откуда приходили эти распоряжения, мы не могли знать, но тихо переговариваясь, по вечерам пришли к интересному выводу: нас готовят, чтобы заслать в тыл врага. Ну, а дальше игры фантазии, но факты говорят о себе. Переживать эту идею было страшно, но и интересно.        — Медленно, — скривившись, поморщился белобрысый капитан, — очень медленно. Вас всех постреляют в первом же сражении.        — А быть может, и нет, — подошедший старшина, почесав седую щетину, обвёл нас внимательным взглядом маленьких, прищуренных глаз, рассматривал, и каждый, это было заметно, несмотря на измотавшую силы дорогу, старался выпрямиться, смотреть прямо перед собой, — вдруг не перестреляют? Всё же, иногда молодняк умеет удивлять.        — Да, товарищ старшина. Отряд, вы переходите в полное распоряжение подполковника Щербакова, в данный момент вы переходите в руководство старшины…        — Тодоренко.        — Тодоренко. Принимайте командование отрядом.        Имея крайне довольный вид, Агопонов, передав документы, непринуждённо, как-то наплевательски по отношению к миру, стоящему старшине, подняв голову, удалился, чеканя шаг. Тодоренко проводил капитана взглядом, фыркнул и с лёгким интересом повернулся к нам.        — Вольно, — отдал короткий приказ, — бойцы, мыться, обедать и отдыхать, завтра вас разделят на две группы.        А мы вдруг остро почувствовали запах лукового супа и сгусток голода, скопившегося в животе. Даша толкнула меня в бок, кивнув в сторону кухни, я же с надеждой покосилась на старшину, ожидая момента, когда мужчина отправит нас на кормёжку. Но кажется, он чётко решил следовать пунктам, только что нам проговорённым.        На нас смотрели с небольшим интересом, на молодых, неопытных солдат, впервые попавших на фронт. Собрались, кучка солдат, подпирая стену небольшого домика, разного возраста и звания, куря самокрутки, это было довольно интересно, я часто наблюдала, как мужчины это делают, тонко сворачивают бумагу с травкой, один конец отрывают, а второй прикусывают, создавая небольшую щёлку. Так и курят, вдыхая в лёгкие горький запах табака.        — Девочки мыться, даю двадцать минут, — лениво протянул старшина, — парни, кто у нас курит?       Предлагая парням сигареты, на нас старшина не обращал внимания, мы же, под предводительством Оли, негласным руководителем женского коллектива нашей группы, ступили на порог бани, вслед за её уверенным греческим профилем.       Впервые за несколько дней мы почувствовали хвойную горячую воду, пар, плывущий по стенам, рыхлая мыльная пена, смотрящая на нас из тазов с водой. И мы, такие грязные, неопрятные, почувствовавшие это всеми рецепторами.        — Девочки, наш час настал, — коснувшись загорелыми пальцами воды, довольно объявила девушка, первая стянувшая с себя рубашку. За ней и мы принялись раздеваться, сбрасывая обувь и одежду в одну грязную кучу.        — Брр, горячая, — дотронувшись до воды в тазе, пробурчала девушка, стыдливо прикрываясь, как всегда тихим, неуверенным тоном.        — Даша, ну ты чего?        — Да она же городская, — крикнула девушка, стряхивая с берёзового веника воду, — наверное, в бане ни разу и не мылась.        — О, так получается, у нас банное крещение?        — Девки, хватай её!       Присев на деревянную скамейку, методично, с чувством наслаждения, смывая с себя грязь, не лезла к девочкам, слишком сильна была тяга к чистоте, слишком сильно я выдохлась за эти простые, в целом, дни. Но наблюдать, в затуманенной бане, за девочками, окружающими покрасневшую от смущения Дашу, мне ничего не мешало.        — Бабы, цыц! — Прикрикнула Оля, недовольно перекинув тяжёлые чёрные волосы на спину, — Вам дано время помыться, а не пошалить. Или вы хотите, чтоб парни вас лицезрели?        — А что, нет? — Игриво рассмеявшись, вытянулась белорусочка, махнувшая на девочек рукой, неловко промолчавших.        — Лянка?        — Да молчу я, — если бы Берлин капитулировал лишь от недовольного взгляда Оли, победа была бы обеспечена. Но, к сожалению, для начала до него надо дойти.       А время истекало, девочки, шумно и быстро, брызгаясь водой, мылись. Что примечательно, самой шумной, успевшей всех окатить водой, громче всех посмеяться и потанцевать, вымазавшись пеной, была Оля. Обычно в коллективах два руководителя: официальный, служащий во благо группы, и идейный, отвечающий за авантюры. Так вот, а в нашем коллективе Оля объединяла в себе два лидерских качества, главенствуя над нами. Да мы и не были против.       Стук, причём очень настойчивый, в дверь, прервал базар и, мгновенно смолкнув, девочки кинулись одеваться в чистое обмундирование, сложенное для нас, как ещё до бани, пояснил старшина.        — Девушки, минуту жду, ну, а дальше…       А дальше был визг, угрозы, стенания, что не получается в юбку влезть с первого и со второго раза. Ничего непривычного, но несколько позабытое за последний год.       Провожая парней хмурыми взглядами в горячую, умиротворяющую баню, пропустили мимо ушей недовольные замечания о том, что неплохо было бы так не плескаться, а ещё лучше убрать за собой. В ответ Оля им сказала пару ласковых, Лебедев пообещал устроить взбучку, на том и разошлись. Сержант же посмеивался, наблюдая за нашими перепалками.        — Ты когда спать хочешь, до невыносимости унылая, — произнесла Оля, оказавшись рядом, и, хмыкнув, добавила, — превращение из сангвиника в тяжёлую степень флегматика.        — Сон — это лучшее, что могло достаться человеку, а мне его постоянно нехватает.       Прищурив из-за плохого зрения глаза, Олик придирчиво меня осмотрела, протянув заинтересованно:        — Нет, тут дело не столько во сне, сколько в вынужденном бездействии, — пожав плечами, проговорила, облокотившись о стену бани, — ты часто, я замечала, начинаешь засыпать, стоит оказаться в ситуации, в которой ты вынужденна молчать, быть связанной невесомыми цепями.       Проследив за её взглядом, заметила Дашу, неуверенно переступающую на одном месте, теребя край одежды.        — Оль, ты интересно говоришь, по книжному, как герои Достоевского. А быть может, нам тебя после войны в Ленинград учиться отправить? На кафедру филологии, — рассмеявшись, сказала вслед девушки.        — А я поступила, — обернувшись, обиженно прикусив губу, ответила девушка, — в Ленинградский государственный университет за год до войны, на филологический факультет.       Непонятная она. Я бы сказала, переменчивая. Слишком умная, довольно красивая, но что-то в ней оказалось странного. Словно из сна. Или из сна о сне. Она редко когда отказывала в помощи, часто находя нужные слова, поступки. Ко всем относясь одинаково, никого не выделяла, будучи сама по себе. Многие хотели с ней дружить и какое-то время наших «путешествий» все полагали, что именно «она» является подругой Оли, какое-то время. Казалось, что она ставит себя выше всех нас на голову. И в тоже время… это сложно. Милая, добрая, приятная на ощупь. Резкая, упрямая, себе на уме. Сломать её? Этого мы не наблюдали.        — Поели?        — Мы только сели!       Сержант рассмеялся на мои слова, и довольно, выполнив свой долг, раскуривал самокрутку, переговариваясь с поваром, увлечённо рассказывающем, как в соседней части повар сварил кашу с мухоморами.        — Мухоморами?! — Оторвавшись от горохового супа, переспросила, — И много людей погибло?        — Да нет, — отмахнулся повар, — забирая у ребят пустые тарелки, — ложные мухоморы оказались, правда, особисты его затаскали по допросам.        — Почему?        — Положено.       Перед сном я вспоминала слова неразговорчивого повара, про мухоморы и свои не самые удачные кулинарные навыки. Наблюдала за Олей и Дашей, слишком разными они были, непохожими не внешностью, не характером. Отвесила пару тумаков Лебедеву, тот не понял, пришлось врезать, от чего он, смеясь, откатился к себе.       День он какой, короткий, или длинный? Что из себя представляют двадцать четыре часа? Рассветную зарю, тихий, мирно осыпающийся песок, покачивание ветвей или мирный поток облаков? Сколько смертей принёс этот день. Весна сорок третьего года, ты только началась, а сколько ты увидела за это время? Мне жаль. А что ждёт завтра? На какие группы нас разделят, с кем из ребят я пройду до конца войны? Пройду ли? По крайней мере, я в это верю. А вера, как показал опыт, много чего значит.