Сладкоежка

В этой части коридора нет ни окон, ни кресел, ни дверей с одинаковыми строгими табличками. Только одни, в самом тупике. Двустворчатые и прозрачные, но завешанные с внутренней стороны. На них только один белый прямоугольник с крупными буквами: "Не входить!". Свежевымытый пол блестит под тусклым холодным светом и хлоркой несёт. У Акиры аллергия на хлорку, но это последнее, о чем он сейчас думает. Пальцы ледяные и дрожат против воли, даже когда несколько раз раздраженно сжимает и разжимает, пытаясь стряхнуть с себя отупляющий туман. Уже часа три. Может больше. И за это время треклятая дверь открывалась всего дважды – выпуская и запуская одну и ту же сестричку. Акира не помнит, когда в последний раз так сильно боялся за чью-то жизнь. Припоминает лишь один случай, когда Шики поймал пулю плечом и всё. Пусто. И тот затёрся под давлением времени. Не сразу до него доходит, что короткая вибрация в кармане – это его очнувшийся телефон. Как под сильнодействующим снотворным, запоздало тянется в карман за почти разрядившимся телефоном. Всего четырнадцать процентов высвечиваются в углу, и полоска на самом дне нарисованной батареи горит неоновым красным. Новое короткое сообщение подсвечено холодным белым и Акира отвечает прямо в уведомлениях, особо не надеясь, что в мессенджере не высветится зеленая точка "в сети". Совершенно не готов сейчас разбирать всю ту гору сообщений, что ждет своего часа. Он последние часов шесть отвечает только одному и тому же пользователю. И час назад принял звонок от Гунджи, только потому что иначе тот припрется сюда лично, чтобы спросить не сожрал ли Акира себя еще от нервов. Телефон молчит, и блондин прячет его обратно в карман, одергивая полы бесполезного белого халата. В любой другой ситуации обязательно почувствовал бы себя глупо в этих дурацких шелестящих пакетах на ногах, сейчас же его это едва ли вообще волнует. Прислоняется спиной к стене, прямо под яркой кнопкой для аварийной ситуации и сползает вниз, обтирая меловое покрытие чёртовым халатом. Сгибает ноги в коленях и уперевшись носками в пол, касается гудящим затылком стены. Глаза печёт, но Акира напротив, не чувствует закономерной усталости или сонливости, только неявная, словно таящаяся слабость по телу гуляет – то шею держать становится тяжело, то ноги едва переставляет, уже не маяча от стены к стене, как заведенный. Где-то в противоположном конце коридора хлопает дверь и становится совсем тихо. Пугающе пусто. Пока еле слышные шаги не приближаются настолько, что Акира натыкается взглядом на чужие знакомые ночи, облаченные в чёрный. Шики опускается напротив, чтобы положить холодную ладонь на шею и притянуть к себе. Что чувствует Акира? Облегчение. Возможность выдохнуть на пару секунд и стиснуть зубы с новыми силами. Потому что те эмоции, что разрывают его изнутри – страшные. Тяжелые и опасные. Не то, чтобы Акира боялся натворить чего-то… Опасался на этот счёт Шики. Потому что большую часть времени Акира только притворяется «хорошим» копом. Ему нетрудно быть на фоне Шики тем, с кем лучше иметь дело. Лучше сотрудничать. Своеобразная иллюзия выбора. И несмотря на то, что блондину отчаянно хочется остаться подле дверей реанимации, как сторожевой псине, он понимает, что времени прошло куда больше, чем ему казалось, и совсем скоро подойдёт дежурная, заступившая на ночную смену медсестра, чтобы попросить его убраться отсюда хотя бы до утра. Позволяет увести себя, лишь раз обернувшись на безмолвные белые двери. Как-то зябко и это в тёплом пальто при включенном обогреве. Пальцы мёрзнут куда больше обычного и не столько от кусающего за лицо мороза, сколько от натянутых нервов, страха и беспомощности. Шики так же немногословен и напряжен. Какой бы бесчувственной скотиной он ни был, а привязался всё-таки. Из-за одной блондинистой стервозной задницы в основном, но тем не менее. Телефон Акиры изредка вибрирует на беззвучном, когда как Шики по дороге домой отвечает на звонки четыре раза, половина из которых от руководства. Ничего обнадёживающего. Для количества часов с момента совершения покушения слишком мало свидетелей и улик. Акира не может об этом не думать, не анализировать и не беситься. Беситься – это слишком мягко сказано. И даже когда машина останавливается на парковке у их жилого комплекса, они всё ещё не разговаривают. Шики глушит двигатель и вынимает из замка зажигания ключ, пока Акира не реагирует на остановку, прислонившись гудящим затылком к подголовнику и прикрыв глаза. Брюнет знает, что тот не уснул, но даёт пару секунд тишины и спокойствия. Не подгоняет как обычно из машины и сам не порывается открыть дверь тоже. Шики просто ждёт, когда его прорвёт. Сейчас или немного позже, но это точно случится. Брюнет достаточно его изучил, чтобы знать наверняка. Все-таки позже. Акира шумно выдыхает и, открыв глаза, оживает. Через силу приводит тело в движение и открывает дверь. Кажется, что-то успокоительное, которое в него впихнула сердобольная медсестра, всё ещё действует. Какое-то поверхностное отупение и лёгкие проблемы с координацией рук, когда надо попасть магнитным ключом в замок подъездной двери его, даже не раздражают, у него на это попросту нет сил. Обувь на входе остаётся в беспорядке и сделав пару шагов к спальне, блондин плавно, будто растекаясь, опускается коленями на пол. Плюхается обессилено задницей на пятки и тянет руки. Сонный и изголодавшийся по хозяйской ласке кот потягивается и, громко заорав, приподнимается на задние лапы, чтобы передними упереться парню в живот. Хитрая животина тут же взбирается на колени и лезет едва ли не на шею. И плевать, что на чёрном пальто, которое он не спешит снять, хорошо видно седоватую шерсть. И Шики не ворчит тоже. Обходит, не задев и скрывается на кухне.

***

За окном ещё совсем темно, но Акира замечает, как абсолютно чёрный становится тёмно-синим. Неоновый зелёный на прикроватной тумбочке отсчитывает несколько минут до будильника. Акире кажется, что ночь была невообразимо долгой и только крепкие руки, обнимающие его тело и прижавшееся к спине тепло удержали его от бессмысленных расхаживаний по квартире. Блондин просто знал, что если он попытается встать, то Шики встанет за ним следом несмотря на то, что лёг очень поздно, а времени на сон очень мало. Когда квартиру оглашает омерзительная трель будильника, первым, как ни странно, подрывается с постели кот, продрыхший большую часть ночи в ногах. Он знает, что его должны покормить и уже несётся на кухню к мискам. Вторым зашевелился Шики – сдавил покрепче блондина в руках и, ткнувшись губами куда-то в шею, отстранился и поднялся уже через минуту. Акира ещё несколько минут собирается с мыслями и идёт на кухню, игнорируя незапертую дверь ванной комнаты и шум воды за ней. Не сегодня. На кухне от успевает сделать кофе и забраться с ногами на стул, попивая безвкусный для него сейчас, но согревающий напиток. Шики появляется в дверном проёме вовремя, что кофе не успел остыть. Блондин всё глядит куда-то никуда, будто бессмысленно зацепившись взглядом за блик на краю стола от яркой лампы под потолком и всё не здесь мыслями, где-то там, где хлоркой пахнет и медикаментами. Шики это, конечно, не нравится. Он оставляет недопитый кофе на краю и подступает к парню со спины. Вытесняет из светлой головы это наваждение уверенными прикосновениями и властной хваткой. – Я хочу, чтобы это дело вёл ты, – негромко, почти на грани шёпота подаёт голос впервые за последние часов двенадцать. И Шики не реагирует как-то особенно, продолжает водить большим пальцем круги по тыльной стороне его холодной руки и отвечать тоже не спешит. Или Акире, измученному нервами и бессонницей так кажется. – Я позаботился об этом ещё вчера, – наконец ответил брюнет, – Рин передаст мне бумаги сегодня. Акира знает, что скажет он следом и за ночь переживаний смерился с вынужденными потерями. Не сказать даже, что сильно расстроен. – Приказ о твоём временном отстранении подпишут тоже сегодня. Всё правильно. Сотрудник не может вести дело, где одна из сторон является его родственником, даже если это родство обусловлено бумажками с печатью, а не кровью. Акира не злится, он доверяет Шики. Он знает, что тот разберётся. А Акира может уделить всё своё внимание тому, кто сейчас в реанимации. Торчать в больнице пока отделение не закроется и изводить персонал. Шики думает, что так будет лучше. Акира думает, что мог бы помочь, но он нужен не там. Его хватает ровно на три дня. Три грёбанных дня, за которые ничего не меняется. Двери реанимации всё так же безмолвны. Каждый человек, которого вывозят из нее – не тот. Шики так же молчалив и пропадает на работе едва ли не круглые сутки. Пара часов глубокой ночью, когда следователь является домой поспать и съесть что-то на бегу. На пятую такую ночь Акира даже не ложится в постель. На часах третий час, а в пальцах сигарета. Снова. Блондин попробовал как-то по глупости, а теперь периодически не может устоять перед шёпотом никотина. Верхний свет не горит. Только подсветка на вытяжке в стороне, но Акире этого вполне достаточно. Яркий свет в последнее время причиняет много боли красным от недосыпа глазам. Он даже не услышал, как дверь в прихожей открылась и так же тихо закрылась. Не заметил, что он больше не один в квартире, пока в дверном проёме не появилась тёмная фигура. Блондин очертил взглядом силуэт и ткнул подпаленный конец ополовиненной сигареты в пепельницу. Шики даже после недели жутчайшего недосыпа всё так же внушает некое чувство благоговения… Если бы не собственное состояние, у Акиры бы задрожали колени от его темного холодного и одновременно обжигающего взгляда. Господину ведущему следователю не нравится, когда от его Мышки пахнет сигаретами. Его ошибка… Осознанная ошибка в том, что наказание не должно нравиться. Шики не делает ничего, чтобы по-настоящему отбить желание брать в руки никотин, в Акира каждый раз, когда его ловят, делает вид, что страшно недоволен «наказанием». Это всего лишь один из спектаклей, позволяющих в их отношениях выказывать бурю эмоций. Иногда Шики размышляет о том, что, кажется, старость ближе, чем ему хотелось бы. – Что я сказал тебе в тот раз? – подчеркнуто отстраненно уточнил брюнет. – Что умру от асфиксии, если ещё раз сосну у табака, – отозвался блондин. – Сомневаюсь, что формулировка была именно такой, – усмехнулся мужчина, распахнув полы своего чёрного пальто и прошел в помещение, скользнув кончиками ледяных пальцев по краю стола. – Главное смысл остался прежним. От Шики веет морозным холодом и дорогим парфюмом. И есть что-то новое, когда утыкаешься пылающим от каких-то плохих сдерживаемых эмоций лицом в его твёрдый ровный живот через светлую ткань рабочей рубашки. Не новое… Позабытое за неделю беспокойства и страха. Чувство безопасности, защищенности. Такое он ощущает только с ним. Когда он с Шики, никто не причинит ему боли. Разве что сам Шики. «Никому в обиду не дам – сам обижу» – полностью характеризует мистера Хасэгаву. Рука на загривке такая привычная. Сожмёт посильнее и Акира превратится в бескостное желе. – Мы его взяли, – говорит неожиданно брюнет и Акира замирает, – Несмотря на отсутствие улик, у нас оказалось достаточно свидетелей. – Когда? – только и спросил блондин. – Два часа назад. Отпускает немного. Может немного выдохнуть и отпустить кипящую злобу. Шики его поймал. Поймал и теперь не отпустит, пока эта мразь не понесёт наказание. Шики великодушно не комментирует вздох и немного поникшие плечи тоже. Даёт минуту и, сжав посильнее волосы на затылке отстраняет, заставляет запрокинуть голову и посмотреть вверх. Влага на светлых ресницах выдаёт парня с потрохами. И дрожащие пальцы. Мужчина держит его крепко и Акира даже не думает дёргаться. И когда перед носом гремит тяжелой пряжкой ремня тоже на месте сидит. На стуле уже не усидеть, блондин соскальзывает на пол и со всей готовностью берёт в рот. Насаживается на член через силу и ослабленные рефлексы, как неопытный юнец с неуёмным энтузиазмом. Горло тут же наказывает его дискомфортом, но как же ему плевать. Как смертельно больной, которому сказали, что миньет – единственное лекарство. И Шики, и без того редко отдающий контроль, в этот раз им не делится вовсе. Ладонь на затылке по подгоняет, и мужчина сам вгоняет в его рот член, пока слёзы не прольются на меловые щёки. Все эти невыплаканные и не дающие покоя слёзы застилают щелки прищуренных глаз. Прорывает, когда сильная рука вновь сжимает и натягивает его волосы. От быстрых неутомимых и жестоких толчков по подбородку течёт слюна, тогда-то и прорывает. Блондин рыдал бы в голос, да рот занят. Соленая вода спускается по щекам вниз и холодит кожу. Акира действительно готов сдохнуть от асфиксии, когда Шики почти что не вынимая, трахает его рот. И кончает так же, не вынимая. Акира попроклинал бы его, да так жестко давится и заходится кашлем, а Шики как ни в чем не бывало, даже с ноткой ленивого раздражения вынимает, но не отпускает от себя и последние плески спермы летят на влажный подбородок и даже шею. Ужасно грязный и надо бы покраснеть ради приличия, но всё, что он ощущает – облегчение. Слёзы ещё бегут, и он моргает устало и заторможенно. – Полегчало? Вот теперь он оживает настолько, чтобы попытаться послать невозмутимого брюнета, но не успевает – телефон Шики оживает и тот берет его в руки. Кто бы там ни писал ему среди ночи – это явно важно. Он практически не меняется в лице, когда не без усмешки велит: – Глотай, умывайся и поехали. Мотоми очнулся и уже обматерил дежурного врача.