П(р)оебался

Впервые они трахаются в конце декабря. На соседнем доме мигает рождественская гирлянда, раскрашивая темную спальню в красный-синий-желтый и скрывая свет горящего красным диода на виске механически вколачивающегося в него Девятки. Гэвин едва растянут и смазки слишком мало — каждый выверенный толчок отзывается в теле острой вспышкой наслаждения и тянущей болью, но это именно то, чего он искал, когда тащил навязанного напарника домой. Гэвин ненавидит андроидов, ненавидит создавшего чертовых кукол Камски, ненавидит вернувшегося в участок Коннора, ненавидит его блеклую ксерокопию с выцветшими глазами, ненавидит собственное несовершенное тело, дрожащее под впивающимися в бедра пальцами. Девятка ненавидит в ответ — его, Коннора, весь мир, — и Гэвин пьет эту ненависть, как умирающий от жажды — воду. Тонет в ней, упивается ею, щедро делясь в ответ, и Девятка отвечает тем же. В его прикосновениях нет нежности, он не соизмеряет силу, не жалеет и не заботится о хрупком человеческом теле. Пальцы проминают жесткие мышцы, легко преодолевая любое сопротивление, не оставляя даже иллюзии выбора, когда Девятка утыкает его лицом в матрас и наваливается сверху — горячий и тяжелый. Гэвин пытается подмахивать, но Девятка вдавливает кончики пальцев сильнее и натягивает его на себя сам, входя по самый корень и без труда удерживая дрожащие от нетерпения бедра почти неподвижно, пока Гэвин не начинает скулить от невозможности сделать хоть что-нибудь. Девятка держит его так, прижимая к постели собственным весом и разукрашивая спину засосами и отпечатками зубов. Гэвин хрипит каждый раз, когда острые зубы, способные перекусить арматуру, оттягивают кожу, прежде чем сжаться до конца. Теплый язык кажется холодным на горящей коже, пока Девятка медленно слизывает выступающую кровь, возобновляя толчки — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, и снова медленно, почти лениво, не давая закончить все слишком быстро. Мир сужается до размеренного скольжения в уже растраханной заднице — от боли остались жалкие отголоски, — и Гэвин готов разрыдаться от этой потери. Он не хочет, чтобы было хорошо, он хочет сильнее и жестче, чтобы в голове не осталось места для мыслей. Кажется, он говорит об этом Девятке. Кажется, он кричит. Гэвин не замечает, что плачет, пока Девятка не проводит языком по его щеке, собирая слезы, и с такого расстояния отсвет его диода больше не перекрывается светом гирлянды. Красный затапливает Гэвина с головой, он тонет в нем, как тонет в ненависти к себе, и почти с радостью встречает вцепившуюся в волосы руку. Девятка вдавливает его в подушку и держит, пока желание вдохнуть не заставляет Гэвина сжаться вокруг распирающего его члена. Недостаток кислорода снова обостряет ощущения, и Гэвин пытается уткнуться в подушку еще раз, когда Девятка снова тянет за волосы, откидываясь назад сам и поднимая его за собой. Гэвин хочет отстраниться, но удерживающая бедро рука змеей скользит по груди, обхватывая и вжимая в рельефный пластик. Острые зубы снова скользят по коже, оставляя сливающиеся друг с другом метки, следом проходится язык — едкая слюна пощипывает свежие ранки, пока влажные дорожки быстро высыхают на шее. Прохладные пальцы почти нежно проходятся по подрагивающему члену, собирая выступившие капли. Гэвин вздрагивает от этой пародии на ласку и снова расслабляется, когда эти же пальцы вталкивают ему в рот. Собственный вкус обволакивает язык, пока Девятка сосредоточенно исследует его рот, не прекращая неторопливо двигать бедрами, и вталкивает пальцы достаточно глубоко, чтобы горло пережало спазмом. Девятка убирает руку и перехватывает его за подбородок, слизывает текущую из уголков рта слюну, словно пытается попробовать на вкус все, до чего может дотянуться. Гэвин не знает, сколько проходит времени. В слезящихся глазах рябит от сменяющихся цветов — Гэвин почти ненавидит долбанную гирлянду, как ненавидит Рождество, как ненавидит не знающего усталости андроида, когда он сам уже не может сдерживать мелкую дрожь в ноющих от напряжения мышцах. Ему не хватает совсем немного, пары прикосновений, чтобы наконец-то кончить, и, когда Девятка все-таки обхватывает его член ладонью, он кричит, уже не сдерживаясь. Оргазм накрывает его с головой, отрывая от реальности и смывая все лишнее, оставляя после себя только острое чувство опустошенности и блаженную пустоту в мыслях. Отступает ненадолго даже выжигающая его изнутри злость. Гэвин наслаждается этим ощущением, растворяется в нем, не сразу понимая, что Девятка все еще внутри. Утихомиренная было ненависть вспыхивает с новой силой, но сделать он ничего не успевает. Девятка снова толкает его вперед — Гэвин едва успевает повернуть голову, чтобы не ткнуться в подушку носом, — давит на загривок одной рукой, не давая рыпаться, а другой снова фиксирует бедра, проходясь пальцами по оставленным им же следам. Короткие уколы боли ненадолго отвлекают Гэвина, и неожиданно резкий толчок в слишком чувствительной после недавнего оргазма заднице вырывает из него еще один крик. — Еще, — требует Девятка сверху, стискивая пальцы. — Кричи. И Гэвин кричит. *** Он просыпается в пустой постели с ноющей задницей и без единой мысли в голове. Стоящий на прикроватной тумбочке стакан с водой вызывает смешок настолько хриплый, что Гэвин не может сдержаться и заходится каркающим смехом, пока саднящее горло не заставляет заткнуться и выпить все-таки воду, морщась от кисловатого привкуса растворенного аспирина. Таблетка притупляет боль в мышцах до уровня, когда Гэвин уже может существовать, и он медленно собирается на смену, заливая в себя кофе и еще одну таблетку обезболивающего. В голове все еще блаженно пусто, и Гэвин даже едва не пропускает утреннюю перебранку с соседом (какое-то хуйло оборвало мою гирлянду! — иди нахуй, Кертис, заебал своими хуйляндами), но вовремя спохватывается. Задница приятно саднит, напоминая о прошлой ночи, пока он ерзает на сиденье, толкаясь в утренних пробках, и, припарковавшись у участка, Гэвин задирает рукав и еще раз давит на успевшие налиться синяки. Воспоминания о жестких пальцах отзываются дрожью в животе, не вызывая возбуждения — Гэвин слишком удовлетворен, — но приятно будоража мысли. Он вываливается из машины и с наслаждением потягивается, поднимая руки над головой и чувствуя, как натягивается кожа вокруг едва схватившихся укусов. Проходящий мимо с коробкой пончиков Крис одобрительно присвистывает, и Гэвин лениво показывает ему средний палец. В участок он входит, едва не пританцовывая от переполняющей тело легкости и готовый в одиночку переловить всех маньяков в Детройте. Ухмыляется девочке на ресепшене, оттирает плечом залипшего в дверях Коннора, беззлобно огрызается на Хэнка и как в стену с размаху врезается в пристальный взгляд светло-серых глаз. Девятка смотрит так же, как смотрел ночью, и его диод медленно меняет цвета — синий-желтый-красный-красный-красный, — пока он шарит глазами по телу, сканируя. Под этим взглядом, точно знающим, где находится каждый след, Гэвин внезапно чувствует себя гораздо более обнаженным, чем когда-либо был готов оказаться. Приятная утренняя расслабленность сжимается в обжигающий комок, проваливающийся по саднящему горлу прямиком в желудок. Девятка наклоняет голову, не отрывая от него почти физически ощутимого взгляда, и беззвучно двигает губами. Гэвин неожиданно понимает, что где-то фатально проебался.