Постоянный при любых переменных

      Заводя разговор о том, какой Мара дома, стоит начать с самого начала, а именно с переезда.        Часто девушки говорят: "Мы с любимым отмечаем день первой встречи такого-то числа, день первых объятий другого, день первого поцелуя третьего..." и продолжают до рассвета этот бесконечный список дат, абсолютно незапоминаемых для голов их половинок. И как же жутко они обижаются, когда их парни, супруги и кто ещё там бывает забывают эти, по их мнению, памятные числа, требуя подарки и извинения взамен на примирение. Но ведь это же такие глупости!        Что касается нас с Костей, то я с трудом вспоминаю даже тот день, когда я к нему переехала. Но одна дата всё-таки есть. Так как наши отношения (если так можно называть наше общение) начались, когда мне было 15, то съехаться удалось не сразу. Моя мама была категорически против Кости, когда узнала, что в год первых экзаменов, 9-го класса, у меня появился такой взрослый друг. Её раздражало даже не столько то, что я трачу время не только на учёбу, сколько, наверное, ревность. Она и раньше могла прикрикнуть или сказать что-то до боли обидное, но тут её как прорвало. Каждый вечер маме нравилось садиться рядом, когда я занималась уроками, и громко вздыхать, приговаривая: "Какие же некрасивые дети у вас будут. А вот если бы ты встречалась с Егоркой или Ванечкой или Данечкой, на худой конец....". Только она начинала эту ежедневную песню, я вставала и, хлопнув учебниками, молча закрывалась с тетрадями в туалете.        Прошёл год. Мы с Костей стали понимать, что это не просто дружба, всё больше сближаясь, проводя время вместе. Мама начала потихоньку оттаивать и интересоваться успехами Мары. Дела, можно сказать, пошли в гору. Моё шестнадцатилетие по предложению Марадишвили отмечали с родителями за его счёт в "360 Restraunt". Помню, как увидев на табло лифта число 89, почувствовала, что сердце больно сжало от воспоминаний, но тут же отпустило, когда Костя, заметив мой беспокойный взгляд, обнял сильными руками со спины и, сделав вместе шаг в открытые двери, глядя на панораму ночного города, освещённого тысячами огней, прошептал на ухо: "Не бойся, я с тобой навсегда". Этот простой, казалось бы, эпизод так запал мне в душу, что, наверное, именно он стал отправной точкой наших отношений. Стоя на высоте нескольких сотен метров, глядя сквозь стекло на необъятную Москву и чувствуя теплоту друг друга, мы оба поняли, что это то, что мы искали, это Оно.        А спустя месяц после лучшего из Дней Рождений моей жизни Костя, садясь в машину после выигранного дерби, с усталостью и наслаждением улыбаясь, поправил мокрую чёлку и сказал: - Знаешь, я решил, что нам надо съехаться.        Он сказал это так легко и между делом, что я даже не поняла, что он имеет в виду. - В смысле? - Я думаю, что мы уже оба поняли, что мы не просто друзья, - проговорил он уверенно, откинув голову на сиденье и измотанно прикрыв глаза, - Разве я не прав? - Прав, - неуверенно ответила я, приходя в осознание того, что говорит, Костя, одновременно вспоминая момент с Дня Рождения. - Значит съезжаемся, - кивнул Марадишвили, улыбаясь шире, продолжая держать глаза закрытыми, - Выбора я тебе не даю. - Но мама... - Прорвёмся, - просчитав все ходы заранее, сказал Костя и, нежно поцеловав меня в висок, завёл двигатель БМВ.        Но "прорваться" оказалось не так уж и просто. Лишь только мама услышала о том, что я уже взрослая и хочу переехать, её ревность приобрела новые масштабы. Твёрдое "нет" на любые уговоры подкреплялось постоянными причитаниями, что у неё "отбирают любимую доченьку" (уж что-что, а вот это была чистая ложь). Была уже середина осени, когда Костя лично попытался поговорить с ней, буквально прося моей руки, но и это не помогло. После того как Марадишвили уехал домой, мама устроила несколькочасовой скандал, в котором уверяла меня, что никаких чувств у него нет, а он просто хочет поиметь беззащитную доверчивую девочку и кинуть, как и всех предыдущих. Доведя меня до истерики, она закрыла дверь на ключ и несколько дней заставила просидеть дома без телефона, объясняя это тем, что мне стоит подумать над своим поведением.        Да, в какой-то момент казалось, что этот ад не кончится, а мы с Марадишвили разойдёмся, но нет. Всё разрешилось иначе. В начале декабря, в один из своих послематчевых выходных, рано утром Костя позвонил мне со словами: "Доброе утро, Дашенька-Рапунцель! Пришло время вызволять тебя из башни - спускай косу!". В полусне я хотела ответить ему что-то в духе: "Марадишвили, ты что башкой в 6 утра ударился?", но он отключился раньше. Я села на кровати и, осознав окончательно, что это не сон, решила выглянуть в окно. Ну мало ли что. За стеклом холодный ветер кружил крошечные снежинки, которые, только касаясь ещё не промёрзшего асфальта, мгновенно безвозвратно исчезали. А прямо под моим окном с небольшим букетом тёмно-лиловых ирисов стоял покрытый с ног до головы этими снежными красавицами, не тающими на чёрной куртке, длинных ресницах и непослушной чёлке, спадающей на глаза, Костя Марадишвили и лучезарно улыбался, глядя на меня. Несмотря на открытое окно, внезапно мне стало тепло и уютно, захотелось простоять так вечность. Но опомнившись, что неизвестно сколько простоявший на морозе Костя может заболеть, момент пришлось нарушить. - Поднимайся скорее, придурок. Замёрзнешь ведь! - крикнула я смеясь. - Через окно? - ответил он, уловив интонацию. - На лифте.        Через пару минут Марадишвили уже стоял на пороге и, вручив мне аккуратный букет, отряхивал с куртки застывший снег. - Мара, что это было? - спросила я и вдохнула чарующий аромат морозных цветов. Он проник буквально во все клеточки моего тела, пропитывая их весенней свежестью. На секунду показалось, что на дворе сейчас середина тёплого апреля, а не мрачный декабрь, промораживающий до кончиков пальцев. - Я пришёл тебя порадовать. Я обо всём договорился, - торжественно заявил он. - О чём? - Можешь собираться - теперь ты будешь жить со мной! - Ты договорился?! - воскликнула я, не веря услышанному. - Это оказалось проще, чем я думал. Нужно было просто зайти с другой стороны..        Я завизжала и со слезами на глазах кинулась ему на шею, целуя, куда придётся. - Даш, ну я же холодный. Заболеешь - как я тебя лечить буду? - с шутливой заботой спросил он, одновременно крепко сжимая в объятьях сильными руками. - Не заболею. - Ну что ты плачешь, моя хорошая?, - спросил он, заглядывая в мокрые, но сияющие счастьем, глаза, и вытер их кончиками больших пальцев. - Собираться- то будешь? - Буду, - ответила я полушёпотом, наконец отлепившись от Кости, и помчалась в свою комнату, крикнув оттуда, - А ты садись и рассказывай, как тебе удалось. - Хорошо...