А что было бы, если?..

      А что бы было, если?..       Концовка 1. Все обошлось.       Я положила его на диван и осталась рядом, держа за руку.  — Тебе плохо, Глеб? Скажи мне, пожалуйста.       Голубин громко закашлял и даже подскочил с дивана. Я немного обрадовалась, что он чувствует себя легче, но Глеб тут же лег обратно, снова чуть прикрыв глаза.  — Вызови… — Я увидела, как его глаза медленно закрываются и запаниковала.  — Что? Что вызвать? Глеб, не засыпай, я вижу, что что-то не так. Глеб!       Я чуть встряхнула его, чтобы он пришел в себя. Глеб открыл рот и зашевелил языком.  — Пить. Я поняла, — панически проговорила я и бегом налила воды.       Господи, что с ним? Неужели у него начинается передозировка?       Я помогла ему попить, как Глеб нервно затряс рукой. Боже. У него судороги. Через несколько секунд затряслась и вторая рука, а позже и другие конечности.       Это передозировка! Это, мать твою, передоз!       Я быстро положила ему подушку. Так. Передозировка — это что-то наподобие эпилепсии, значит, нужно делать все так, как меня учили на ОБЖ. Я переложила его на бок, хоть это было и чертовски трудно. Его руки били меня, а ноги каждый раз заряжали по животу, но я не сдавалась и делала все так, чтобы ему было лучше. Последним шагом оказалось вызывание скорой; я не смогу в одиночку откачать его. Пальцы быстро набрали 112, и я подложила руку ко рту, чтобы заглушить волнение.  — Алло! Алло! Пожалуйста, приедьте, у человека передозировка! — Я пыталась не тараторить и говорить внятно, но у меня не получалось. Да ни у кого, мать твою, не получится, когда рядом лежит твой парень в конвульсиях. Я несколько раз ошибалась с адресом и в конце даже заплакала, чтобы они уже просто отследили и не мучали меня, однако получилось сказать все внятно.       Я схватила руку Глеба и вытерла ей слезы.  — Сейчас приедут. Держись, пожалуйста.       На столе слишком много веществ. Если они приедут с полицией, нам обоим крышка. Я быстро все убрала в ящичек, на который он показал. Там было еще больше, но мне сейчас совсем не до этого.       В дверь постучались, и я сразу же открыла, показав на него. В голове проносились разные мысли и доводы. А вдруг они не спасут его? Чтобы не навязывать себя, я отвернулась от зрелища, как они откачивают его и промывают желудок. Глеб сильный. Он сможет.       Я поехала вместе с ним. Врачи постоянно поддерживали его и меняли капельницы. Мы неслись на огромной скорости, чтобы спасти его. Господи, а если он не выживет?.. Что будет со мной? Я же не смогу пережить такую потерю.       Меня не впустили к нему в реанимацию. Я обошла весь коридор с рукой у подбородка и рассматривала все варианты. Через два часа ко мне вышел доктор с огромным сожалением на лице, таким, что внутри прошлось сомнение, как будто бы Глеб умер и не смог справиться с передозировкой. Я сразу же подошла к нему и поправила халат, пытаясь найти ответ в глазах.  — Глеб чувствует себя не очень хорошо, но мы смогли его откачать.       Я облегченно вздохнула и протерла лоб рукой. Врач посмотрел на мои татуировки с нескрытым презрением и буркнул, когда разглядел волосы.  — Я могу к нему зайти? — Спросила я с надеждой. Сейчас не время упрекнуть его в том, что он, так сказать, пялится на меня. А если уж быть честным, урод тот еще, и борода седая у него, как снег грязный.       Пассивная агрессия во мне даже сейчас.  — Он еле разговаривает, но да, можете навестить его. После визита к Голубину у меня будет с вами серьезный разговор, — он нахмурил брови и резко перелистнул страницу в пластмассовом планшетике.       Я не удержалась и закатила глаза. Пошел ты.       Глеб лежал на койке, смотря в потолок тупым взглядом. Я осторожно подошла к нему и села рядом, взяв его за руку. Господи. Сколько капельниц, игл…  — Только не кричи на меня, — Голубин отвел взгляд от потолка в сторону и чуть пододвинул голову, — хреново же мне, блин.  — Еще бы, — буркнула я, — не буду орать на тебя чисто из-за того, что ты выглядишь как трупак, — я даже соизволила усмехнуться. Глеб повернул ко мне голову и улыбнулся уголком рта.  — Ну спасибо. Я ведь же реально мог умереть.  — Не умер же. Что ты ведешь себя как нюня? Поваляешься тут денек и будешь скакать как здоровый, — я сжала его руку, — но без наркотиков. Увижу тебя угашенным — убью лично. Подумаю, с мучениями или без.  — Ладно, Мисс Угроза, послушаюсь тебя. Мы же не будем сейчас обсуждать вред наркотиков, нотации и всю прочую херню, которую мне втер уже этот бородатый член?  — Глеб! — Я рассмеялась, — нет, не будем. Будет странно слышать поучение про наркотики от меня.  — Знаешь, Маша, — он отвел голову к окну и призадумался, — наверное, это будет худшее предложение в мире.  — Что?  — Ты будешь моей женой?       О БОЖЕ.  — Глеб, ты дурак? Ты сейчас валяешься на койке с передозировкой и капельницами и делаешь мне предложение? Это как? — Я снова рассмеялась, — давай обсудим это с тобой позже.  — Ты не согласна?  — Я в любом случае соглашусь, потому что безумно люблю тебя, но сейчас точно не время для такого серьезного разговора. — Мне нужно идти. Пожалуйста, веди себя нормально и не спорь с врачом, а то он тебе в капельницу подмешает что-нибудь.       Мы поцеловались с ним, и Глеб шлепнул меня по заднице. Вот засранец. Плохо он себя чувствует, да?  — Поговорила? — Буркнул врач и подошел ко мне.  — Нет, молчала сидела, — закатила я глаза и облокотилась на регистрационный столик, — слушаю.  — Глеб — зависимый, вы же это понимаете?       Мне захотелось долбануть ему этим планшетом по его лысой голове, чтобы он не говорил так про него.  — И? — Я изогнула бровь.  — Мы советуем вам положить его в клинику, чтобы избавиться от зависимостей. Мне кажется, что вам… тоже стоит.       На что он намекает, придурок?  — То есть если он один раз употребил, и то неудачно, то он наркоман? А если у меня есть татуировки и крашенные волосы, то я употребляю вместе с ним? Я могу сдать анализы, и плевать вообще. Разговор закончен. Никакой клиники, — я с грохотом положила на руку на стол, чтобы добавить краски своему агрессивному ответу.  — Первая стадия — отрицание…  — У тебя сейчас первая стадия сотрясение будет, ржавый. Отстань от меня со своими нотациями и говори по делу, — я снова закатила глаза, что для меня уже привычка.  — Вы с ним оба мерзостные.  — Ну, мерзость — любимец обоих, — процитировала я Панка, — что-то еще, или я уже могу покинуть здание и не видеться с твоей седой бородой?       Врач заметно напрягся и разозлился, еле подбирая слова. Ну так тебе и надо, больше не будешь мне грубить.  — Нет. Все, — кратко ответил он, стиснув зубы, — скоро его выпишут.  — Жду не дождусь, — я забрала сумку со стойки и вышла из больницы.       Тьфу, блин.

***

      Концовка 2. Если бы Маша простила Гришу.  — Мне до сих пор не верится… — Тихо шептала я уже какой час Грише в грудь, развязывая и завязывая его шнурки на кофте. Слезы беззвучно катились по щекам, и каждый раз Ляхов смахивал их с моего лица.  — Маша, прошло уже полгода, — вздохнул Гриша, — ты сейчас со мной. Ты в безопасности.  — Не начинай снова этот разговор.       Грише не нравится, когда я начинаю разговор о Глебе. Он отлично знает, что я любила Голубина сильнее, чем его. Точнее, я, в общих чертах, не люблю Гришу. Никак. Он поддерживал меня все эти полгода, успокаивал, не давал мне срываться на наркотики, усаживал на место, когда я хотела перевести боль в злость, приехал тогда к Глебу в квартиру, чтобы я не наделала глупостей. Я уже была готова убить себя, но он пришел в последний момент. Было бы глупо отказать ему после всего, что он сделал. Поэтому я с ним. Да, только потому, что Гриша помогал мне и вытаскивал из дерьма, а не потому что люблю его. Он спас меня и мою жизнь. Наверное, это какая-то обязательная любовь. Когда я целуюсь с ним, я придумываю себе, что это Глеб. Когда я сплю с ним, я представляю Глеба. Когда мы разговариваем с ним, я перестраиваю его фразы у себя в голове так, будто это сказал Глеб. Поэтому я все еще не бросила, пока что могу представить себе Глеба, когда смотрю на Гришу. Это глупо? Безумно. Но так я справляюсь со своей болью. Мне иногда кажется, что я совсем поехала головой из-за Голубина, но как еще-то? Без такого представления о мире я не смогу справиться. Я несчастливая, я знаю это, однако есть тот человек, который мне пока может заменить Голубина. Надеюсь, что потом я смогу справиться со своим бредом в голове и уйду от него, чтобы жить своей жизнью, а в настоящее время мне легче так. И человек близкий рядом, и слезы уже не так часто, и вроде бы ощущаю себя более-менее.  — Знаешь, Маш… У меня такое чувство, что ты меня не слушаешь.  — Прости, — извинилась я, — повтори еще раз, заблудилась в мыслях своих.  — Я говорю, на студию поеду завтра. «Маша, ну ты и глупенькая. Уши прочисть, блин. Я говорю, что на студию завтра поеду с Максом. Ты же со мной, да? А то совсем от рук отбилась, так дело не пойдет»  — Да, хорошо, — улыбнулась я.  — Ты поедешь?  — Я же сказала, что да.       Блин, это же не он сказал, это же Глеб предложил. Точнее, сказал он, но формулировкой Глеба. Или сказал Глеб, но голосом Гриши. Какой же беспорядок у меня в голове…  — Ладно. Твое поведение с тех времен меня уже не удивляет, — Гриша вздохнул, — я думаю, что тебе пора сходить к психологу. Иногда мне ты непонятна. «Ты странная какая-то, малышка. Может тебе стоит сходить к психологу? Хотя что я несу, сиди здесь, сейчас принесу тебе мороженое. Шоколадное или ванильное?»  — Хорошо. Шоколадное, — я кивнула.       Гриша подошел к ящику и достал какую-то баночку с таблетками. А, это те… Мне от них так хорошо. А позже сплю. Гриша дает мне их почти каждый день, когда я начинаю путать его с Глебом. Они классные. Хочу.  — На, ты опять начала. «Ты походу серьезно ненормальная. Выпей это, а то еще зарежешь меня посреди ночи, — смеется, — да на, рот пошире раскрой, елки палки. Я же для твоего блага, принцесса»       Я сначала немного покашляла от того, что она горькая и противная, но Глеб… вернее, Гриша, сразу мне дал стакан воды, чтобы я запила. Сейчас мне станет легче и я буду видеть Глеба. А потом посплю. Круто! Мне это нравится! Я захлопала в ладоши и легла, рассматривая потолок, и стала ожидать Его появление.  — Приезжайте, пожалуйста. Она уже почти выпивает весь курс от психиатра, но шизофрения так и не прошла. Да, около нескольких месяцев. Да, я жду вас, — заговорил нервно Гриша, и я уснула.

***

      Все встали около красивого черного креста, покрытый плиткой. Марина плакала навзрыд, протирая черными перчаточками плитку на могиле.  — Боже… Зачем? — Она призакрыла глаза, чтобы не видеть фотографию Маши и страшные цифры на надгробии.       9 дней. Сегодня девятый день, как Маши и Глеба нет в живых.  — Они послушали меня. Глеб и Маша похоронены рядом, — мрачно сказал Максим, смотря на плачущую около могилы Марину. Она замарала себе полностью темное платье, но ей было все равно, ведь сейчас точно не до этого.  — Я ожидал такого конца. Они слишком сильно любили друг друга, — продолжил Макс диалог с Гошей, — хорошо, что мы позвали только самых родных. Как там мама Маши?  — Она не приехала. Сказала, не хочет позориться перед папарацци.  — Какой стыд… — Максим прикрыл рукой рот, — мы будем помнить их. Они были мне второй семьей.       Родители Глеба оставались в сторонке, тихо плача в платок. Папарацци никто не впустил, потому что это закрытое место именно сегодня. Марина не могла оторваться от могилы, пока ее не отвел Коля, сам расстроившийся не меньше ее. Парни держались стойко, но долго смотреть не могли; настолько всем больно от того, что их покинули самые близкие люди. Маша была здесь всем, как сестричка, которую нужно было защищать от всего, что ей попадается на пути, но в этот раз парни не смогли сделать это.  — Я не представляю Машу без него. Что бы с ней было? — Спросил Вадим у Макса, подключившийся к их разговору.  — Она уже сделала свой выбор. И мне кажется, он правильный, — ответил Макс.       Кому-то будет непонятен поступок Маши, кому-то будет стыдно за Глеба, что он заманил ее за собой, но лучше уж так, чем страдания на всю жизнь. Слишком сильная любовь, которая держалась столько лет спустя всего, что происходило в их отношениях. Если все-таки что-то после смерти есть, то в чем все уверены, они вместе, несмотря не на что. Ад это или рай — без разницы, главное, что сцеплены между друг другом.       Все стали расходиться и успокаивать слезы. Погода стала портиться, чувство, что даже она оплакивает таких великих людей, сделавших для музыки все, что нужно было. Через некоторое время две могилы пустуют, а дождь окончательно пробивается сквозь тяжелые тучи. Только один человек остался здесь, без черного цвета, без слез, но с такой грустью, которую не ощущал ни один парень, находившийся здесь. Он любил ее, а она его нет, хотя могла, хотя были зачатки для этого. Он оттолкнул ее, чем и спровоцировал дальнейшие действия. Гриша стоял вдали, боясь подойти к могилам, к человеку, которому сделал больно, и к человеку, который отобрал его заветный плод. Они оба наломали дров перед Гришей, однако Ляхову все равно сейчас, какие обиды между ними были. Он искренне сожалел, смотря, хоть и издалека.       Больше ничего не будет. Ни музыки, ни разговоров, ни советов — ничего. Эти два человека умерли так, как нужно было.