Впервые

Чжань Чжэнси, конечно, сам виноват. Нет, он не забыл позвонить и предупредить, что зайдет. Просто освободился гораздо раньше и был у двери Цзяня И почти за час до назначенного времени. Нажал на звонок, вежливо поздоровался с мамой Цзяня, выслушал предложение пройти в его комнату, поскольку «он, конечно же, тебя ждет». И умудрился за полминуты так глубоко задуматься над словами «конечно же, ждет», что машинально толкнул дверь в комнату друга, не постучав. Если бы на его месте был сам Цзянь И, дверь распахнулась бы с такой силой, что отрикошетила от стены, а трепаться тот начал бы еще с порога, так что никакой неожиданности не получилось бы. Но Чжань Чжэнси говорил мало и негромко, а дверь открывал ровно настолько, чтобы нормально пройти. Вот и сейчас ручка мягко повернулась, дверь бесшумно открылась наполовину и… Надо было закрыть сразу, но Чжань замешкался. Он видел Цзяня И всяким: радостным, как щенок, плачущим, взбудораженным, счастливым, грустным, усталым, ржущим во все горло, отчаянным и отчаявшимся, валяющим дурака, пугающим, ликующим, признающимся ему в любви. Но никогда — таким. Прикрыв глаза, дрочащим на кровати. Да, Чжань Чжэнси должен был тут же закрыть дверь, но — не смог. Не смог отвести взгляд. Будто приклеился, смотрел, впитывал каждую деталь, каждую мелочь, складывал в память, как фото в папку. Запрокинутая голова, затылок вжался в стену; лихорадочный румянец, такой яркий на бледной коже; вспотевший лоб с прилипшими светлыми прядями; глаза закрыты, зато рот приоткрыт, Чжань ловит частое тяжелое дыхание. Обычно дыхания Цзяня И не слышно, он будто дышит небом, все меняется только на баскетбольной площадке — и еще вот сейчас. Четкая изогнутая линия горла, треугольный вырез футболки под ним — как стрелка, указывающая вниз, показывающая Чжаню направление. Он послушно переводит глаза на поднимающуюся и опадающую грудную клетку. У Цзяня И широкая грудь, просто из-за его дурашливого поведения он кажется мельче и субтильней. У многих глаза открылись только после той чертовой фотографии для музыкального клуба. Чжань Чжэнси до сих пор ее ненавидит. Раньше такого Цзяня И видел только он, а теперь все как с ума посходили… Чжань думает об этом, чтобы остановить себя, но это, кажется, уже невозможно, и он переводит взгляд еще ниже. Кулак Цзяня И двигается быстро и размеренно, в такт его частящему дыханию. Пальцы плотно сжаты, кисть чуть поворачивается каждый раз, когда скользит к основанию, открывая взгляду Чжаня темную головку и розоватую, поблескивающую кожу под ней. Член Цзяня И ровный, красивый, аккуратный и довольно большой. Чжань Чжэнси прикипает к нему взглядом и застывает. Дышит едва-едва, поверхностно, неглубоко, ладонь словно приклеилась к дверной ручке, ноги влипли в пол. Белые пальцы Цзяня скользят по темноватому стволу, он вдруг закусывает верхнюю губу и еле слышно стонет. По лицу Чжаня Чжэнси ползет румянец. Он не думает, не принимает решений, не судит себя — просто смотрит. Дышит в такт. Смачивает слюной пересохшие губы и сглатывает, размягчая такое же пересохшее горло. Ему жарко, душно, невыносимо. Он не должен оставаться, но и уйти не может. Подсматривать за лучшим другом, влюбленным в тебя по уши, — Чжань первым сказал бы, что это мудачество. И он отдает отчет, что впервые в жизни ведет себя, как полный мудак, — но не может вести себя как привычно. Как должно. Не может. И еще он впервые понимает, что Цзянь И красив. Весь, от влажных висков и покрасневших губ до кончика члена, где выступила прозрачная капля. Цзянь И двигает кулаком быстрее, сильнее вжимается затылком в стену, прикусывает губы, морщит лоб. В комнате жарко, как в пустыне, Чжаню нечем дышать, губы склеились, а взгляд будто навсегда залип на кулаке Цзяня И, на темной головке его члена, откуда вдруг брызжет белая, полупрозрачная, удивительно «цзяневская» сперма, и в голове Чжаня только одно — он хочет растереть эту тягучую жидкость по члену Цзяня, по его пальцам и животу, почувствовать ладонью внутренний жар и биение крови, гладкость кожи и что-то еще, что сейчас не поддается словам. Цзянь И медленно проводит по опадающему члену раз, другой, содрогаясь всем телом, переживая еще не схлынувшее удовольствие, и отчетливо выдыхает длинное, жаркое, стонущее: — Чжэ-э-энси-и-и-и… Чжань Чжэнси ахает, будто от удара под дых. Цзянь И открывает глаза, подскакивает, и уже совершенно другим тоном, растерянным, злым: — Чжэнси? Ты… какого черта? — Прости. — Голос подводит; Чжань наконец переступает порог и закрывает за собой дверь. — Я не нарочно, просто… — Ты не должен был, — голос звенит от ярости, вот-вот сорвется, как струна. Цзянь И на взводе, Чжань никогда не видел его таким. — Ты не должен смотреть… слышать… — Я знаю. — Чжань не знает, что делать. Будто земля треснула под ногами, и Цзянь И остался на той стороне пропасти, которая с каждой секундой все шире. — Я… Цзянь И, послушай… Цзянь его не слышит. Лицо идет красными пятнами, он торопливо подтягивает трусы, домашние штаны. Глаза сверкают, но на Чжаня он больше не смотрит — мимо, в сторону. Подрагивающие губы плотно сжаты. Блядь, думает Чжань, да что же это, ну как же так. — Цзянь И… — Уйди, — Цзянь вжимается в стену, зажмуривается, стискивает губы — закрывается весь, до предела, как никогда не закрывался перед Чжанем. — Пожалуйста, уходи. Неужели вот так все закончится? Столько лет — и каких-то пять минут? Дело ведь не в том, что Чжань увидел — кто не дрочит в их возрасте? — а в том, что услышал. И в том, что он знает о чувствах Цзяня. Вот поэтому Цзянь И его не простит. Дело не в том, что кто-то посторонний застал Цзяня И за ручной работой, а в том, что Чжань Чжэнси — не посторонний. А потом Чжань понимает, что у него есть аргумент. Несгибаемый аргумент. Он наконец сдвигается с места. Подходит сбоку, осторожно, говорит четко и размеренно. — Цзянь И. Я виноват. Но у меня есть одно оправдание. Позволь его предъявить. Цзянь И молчит, не меняет позы, но Чжань слишком хорошо его знает. Цзянь готов дать ему шанс. Как всегда. — Позволь мне, — повторяет Чжань Чжэнси. Берет его руку в свои, разжимает кулак, тянет ближе, кладет на собственный член. Стояк отлично ощутим даже через джинсы. Цзянь И поднимает на него глаза — огромные. — Ты… что? — У меня стоит на тебя, Цзянь И, — с улыбкой говорит Чжань Чжэнси. Его колотит, как в лихорадке, но голос спокойный. — Это было самое возбуждающее, что я видел в жизни. Самое охуенное. И самое красивое. И… Нет, он не собирается с духом. Напротив, немного тянет время, потому что говорить это чертовски приятно. А смотреть в глаза Цзяня И, когда тот слушает, — будто падать в бездну. Голова кружится. — Я понял, что хочу делать это с тобой. — Дрочить рядом? — хмыкает Цзянь И. Чжань понимает, что непроходимая пропасть исчезла, как по волшебству, и это все слишком, и в груди что-то горит и лопается, но он все равно счастлив. — Заниматься любовью, — говорит он. — Так это называется у нормальных людей. То, что читается в глазах Цзяня, никак не позволяет отнести его к нормальным людям, но Чжаня это не волнует. Куда интереснее то, что ладонь Цзяня слегка сжимается на его члене — а потом разжимается. — Думаю, теперь моя очередь смотреть, — со знакомой хитрой улыбкой сообщает Цзянь И. Но глаза у него чужие: там все еще растерянность, испуг и неверие. Чжань Чжэнси без колебаний расстегивает джинсы. Он готов на все, чтобы Цзянь И смотрел на него, как раньше. Иначе — никак.