первоцветы

се лянь улыбается самой-самой искренней улыбкой. улыбается миру, что пронзил его сотней клинков, столкнул к краю бездны, откуда живыми не выбираются. тем, кто сжигал его храмы дотла — безжизненным пеплом по ветру бесследно. тем, кто превращал сверкающие в своем ослепительном величии статуи в груды обугленных камней, хоронивших под собой людскую веру. прекрасная картина — перевернув, обнаружишь цвета черного, первозданного отчаяния. чужая улыбка распускается первым весенним цветком, пробившимся из-под заледеневшей снежной корки. дрожит по краям и кажется светло-печальной и хрупкой-хрупкой, — первоцветы никогда долго не живут, погибают в хищном холоде, что не торопится уходить, заметая нежные, трепещущие на свирепом ветру лепестки колкими снежинками. его бог слишком долго был сильным. у тех, кто бессмертен, не остается на теле шрамов даже от самых страшных ран, после которых оказаться в живых кажется проклятием. только иногда хуа чэну все равно кажется, что на чужой алебастровой коже проступают старые, как мир, отметины от черного лезвия. он слишком хорошо помнит — восемьсот лет не смогли заставить воспоминания потускнеть, — ту беззвездную, застывшую во времени словно ночь, ту кровь, капающую с алтаря и алыми ликорисами распускающуюся на безжизненно-ледяных каменных плитах. павшего бога, чье сердце пронзили сотню раз. и собственное яростное бессилие — неспособность защитить, оградить, спасти. не просто слышать — всем естеством чувствовать надрывный крик, угасающий, точно пламя свечи на сквозняке. просто смотреть и видеть, как тускнеет незыблемый свет в чужих глазах, и капают на алтарь кровь и слезы — каждая капля — оглушительным эхом от равнодушных, безликих стен. есть то, что в тысячи и тысячи раз страшнее смерти. изломанный бог, собирающий себя по кусочками с безликой маской на лице и черным мечом за спиной, положивший на алтарь собственную душу. неслышные, призрачные почти что шаги по руинам и выжженным травам. боль и агония — не только людской удел. шрамов на чужом сердце не видно, только вот от таких не спасет даже неуязвимость бессмертного тела. они не затягиваются с веками. заденешь неосторожно — снова горячей кровью между пальцев, опять и опять. бесконечно. так, что в конце концов привыкаешь. у се ляня все сердце в таких, а он все равно по-прежнему верит в мир, что сокрушил его, отправив на дно пропасти. все равно желает спасти, чего бы это не стоило. пылающее справедливостью сердце, чей огонь не смогла погасить даже воля небес. его бог никогда не просил у мира ничего взамен. а сейчас восемьсот лет кажутся долгим-долгим, мучительным сном, который наконец-то оборвался, рассыпавшись осколками, когда на чужой руке языком пламени вспыхнула неразрывная красная нить. он стирает легким касанием пальцев одинокие слезы с чужой щеки — расплавленный лунный свет на белоснежной коже. снаружи из последних сил завывает зимний ветер, что вот-вот сменится на робкий весенний. из-под земли пробиваются первые ослепительно-белоснежные цветы — живым напоминанием о том, как его рассыпающуюся почти что в пепел душу, что стала бы дорогой для всех пришедших, прибило к тунлу. «пожалуйста, ваше высочество, пожалуйста, подождите еще немного… я вернусь. я обещаю. я не оставлю тебя». сила, что древнее самого времени, стелется вокруг. пытается надавить. сломать, обратить в прах останки его души. сюда стекаются со всех сторон такие же искалеченные души, желающие власти. мести. силы. знающие, что скорее всего здесь и останутся тлеть; будь что будет — пан или пропал. но никто никогда не приходил, цепляясь всем естеством за желание защитить того, кого любил. никогда — бережно неся возле замершего сердца первоцвет с белоснежными лепестками, покрытыми запекшейся кровью. вместо сердца. у него все, что есть — этот крошечный цветок и бесконечная вера. бедствия рождаются из первозданной, пылающей неистовым, диким огнем ненависти. но никогда, никогда — из любви. и, быть может, умри он тогда, разбившись в десять лет, как велела судьба, сейчас бы кроме кромешной тьмы и мертвой тишины ничего бы больше не было. если бы чужие руки не подхватили его, отгоняя играючи смерть прочь, словно это было всегда в порядке вещей. золотом и киноварью перед глазами, ярким-ярким и непривычно слепящим, как солнце, встающее из-за горизонта, освещающее весь мир. се лянь смеется ясно и звонко, и смех разлетается звоном колокольчиков, обещанием: «все будет хорошо. ты не один. я тебе верю». всего один человек. и этого было достаточно. се лянь прижимается крепче: сердце к сердцу; красная нить тянется между сплетенных пальцев, лунный свет серебрит бледную кожу. светлый-светлый и очень уставший бог. хуа чэн проводит по длинным, угольно-черным волосам, разметавшимся по постели, убирает непослушные прядки, падающие на умиротворенное лицо, и тихо напевает старые мелодии, которые он слышал в далеком-далеком детстве, когда слонялся по безликим улицам, прячась от мира в темных закоулках и проходя мимо открытых окон, где матери пели своим детям; те, что рождались в сердце тунлу, когда не было ничего, кроме его собственных воспоминаний и гулкой, пустой тишины. что-то, не имевшее ни мотива, ни слов, просто чтобы расколоть ее надвое. здесь — тоже тишина, только мягкая и окутывающая собой. ветер за окном кажется чем-то далеким-далеким и ненастоящим, а песня — что-то туманное из прошлого — вдруг приобретает резкие, четкие черты, словно алым и золотым раскрасили, мазнув по бумаге легко росчерком кисти. и как будто сердце, замершее давным-давно — сердце мальчишки, умирающего на поле боя за того, в кого верил, сжав в кулаке хрупкий, смятый цветок; умирающего не напрасно — снова бьется. за окном первоцветы упрямо тянутся к небу из-под начавшего таять снега. вновь вознесшийся вопреки воле небес бог спит в его объятиях.