Его личное божество

      Дазай Осаму не верит в бога. Ни в одного из богов христианского, иудейского, мусульманского или любого другого из миров. Ни в богов, ни в пророков или их последователей.       Он верит в свой необычный, тонко организованный интеллект, равных которому нет и не будет. Он верит в свою сверхспособность видеть насквозь всех и вся. Управлять людьми и событиями, дергая за нужные ниточки в душах и организациях. Он верит в разрушительную силу слова так же, как и в убойную мощь вороненой стали. Ведь его слово может прилететь вам в голову подобно пуле, и эффект при этом будет вполне сравним с огнестрелом. Он заработал себе репутацию страшного человека, и теперь одно упоминание его имени заставляет и врагов, и соратников, включая глав самого высокого уровня, содрогаться от ужаса. Как и от звука его голоса, которым он произносит иногда вполне обыденные, но чаще невозможные, безумные вещи.       Дазай всегда спокоен. Он знает, что легко увернется от летящей в него пули или кулака, нацеленного в лицо. Верит в свою «Исповедь», безупречно действующую тогда, когда ему надоедает играть с противником в «кошки-мышки», потому что прикосновение его узкой шероховатой ладони с лентами бинтов, скрывающими запястье, мгновенно снимет все вопросы и расставляет точки над «i».       Он не верит в свою смерть, поскольку слишком часто звал ее на свидание, но ни разу так и не смог завлечь эту своенравную особу в свою постель. На его теле множество отметок, оставленных ветреной возлюбленной, не пожелавшей навечно заключить в свои объятия человека, так одержимо к этому стремящегося. Он скрывает их под многочисленными слоями бинтов не потому, что хочет предстать перед другими в лучшем виде, не дать увидеть свою слабость. Наоборот, он хочет спрятать от посторонних глаз ту невероятную власть и темную силу, что таится у него внутри.       Кто-то назвал бы Дазая дьяволом. Он и был для всех членов Портовой мафии дьявольским ребенком, неизвестно откуда появившимся рядом с боссом и неотступно следовавшим за ним по пятам. Но, как известно, дьявол есть ангел падший, родившийся на небесах и низвергнутый оттуда за ослушание. Падший, но всё же ангел.       Осаму ангелом никогда не был, несмотря на то, что, подобно любимому детищу Создателя Люциферу, исполнял любые приказы своего покровителя. Он человек, появившийся будто из самого пекла и весь свой земной путь идущий по трупам и искалеченным жизням, «ибо прах ты и в прах возвратишься».       Но у его черной, извращённой, неполноценной души есть своя особая вера и свое личное божество - Накахара Чуя. Рыжий мальчишка, бывший король овец. Какие цели преследовал босс портовых, Мори Огай, когда поручил своему юному протеже завербовать строптивого подростка в ряды мафии? Уж точно не то, что Дазай обретёт в его лице предмет тайного поклонения и набор фетишей в одном флаконе.       Глядя со стороны, самый проницательный человек не заподозрил бы, что этот неэмоциональный подросток с тихим бесцветным голосом сгорал изнутри от переполняющих его желаний, окунаясь в эти бездонные голубые глаза, надменно смотрящие из-под вздёрнутых тонких бровей.       Он был прекрасно осведомлен, что поддержка тех, за кого Накахара был в ответе, их уверенность в своем лидере, давали ему поистине божественную силу. И Дазай забрал у него эту опору, решив, что вожделенный бог упадет к его ногам, лишенный крыльев. Как же он ошибся!       И как он ликовал, узнав, что объект его поклонения обладает иной силой - разрушительной мощью могущественного существа, древнего бога, живущего под оболочкой прекрасного юноши. Всесильный дух, обосновавшийся в хрупком сосуде, жаждал вырваться на волю и уничтожить все сущее на земле, мучительно расправившись и со своим носителем, разрушив каждую клетку этого наполненного жизнью и желанного тела.       Что за ирония судьбы! Дазай оказался единственным, способным справиться с древним божеством Арахабаки. Он был уверен, что наконец-то заполучил в свои руки цепи, которыми можно было раз и навсегда сковать непокорное создание, заставить исполнять любое свое извращенное желание. Тем более, что последствия буйного поведения духа плачевно сказывались на состоянии вместилища. Почему бы не воспользоваться удобным случаем, когда предмет твоего вожделения находится без сознания и не может оказать ни малейшего сопротивления?       Но Дазай был поражен, когда обнаружил внутри себя потребность не только обладать здесь и сейчас, не только грубо взять желаемое, не медля и без оглядки на последствия. Ни один смертный не посмел бы препятствовать или осуждать его похоть из опасения впасть главе исполкома в немилость.       Но он снова ошибся. Сам в себе. Вместе с желанием использовать, сломать и уничтожить в его мертвой душе появилось что-то теплое, нежное… Любовь?       И тогда он поверил. Или уверовал? Как правильнее описать метаморфозу его холодного нутра?       Чем сильнее ему хотелось сжать длинными пальцами, будто природой предназначенными для этих целей, тонкую белую шею напарника прямо над кожаным ремешком чокера, тем сильнее оказывалось желание коснуться губами бархатной кожи этого прекрасного гордого существа. Ощущая его пульс и обжигая своим горячим дыханием, бесконечно долго целовать, оставляя бордовые метки, словно нераспустившиеся бутоны камелий.       Как можно быть таким соблазнительным? И таким одновременно недоступным? Дазаю выносит мозг от одного взгляда на объект тайного обожания и поклонения. Ему доставляет мучительно сладкое наслаждение выводить этот объект из себя шуточками и подколками, одновременно до зубовного скрежета сдерживаясь, чтобы не высказать то, что на самом деле вертится на языке. Выложить, как на духу, все свои тайные фантазии.       С каким садистским наслаждением он хочет перехватить эту изящную руку в черной перчатке, со сжатым кулаком, летящим в его солнечное сплетение после очередной шутки, не пришедшейся по вкусу его мишени для острот. Поднести к губам и поцеловать внутреннюю сторону предплечья, не скрытую одеждой, провести по нежной коже горячим языком, оставляя влажный след, и резко, до хруста ломающихся костей, заломить эту руку за спину Накахаре, прижав его тело своим к любой подвернувшейся поверхности… А потом до сбитых в кровь коленок вымаливать прощение. И вожделенное прикосновение сильной руки своего божества, вышибающее из него дух, считать за отпущение грехов.        С каким мазохистским наслаждением Дазай позволит напарнику до полусмерти избить себя ногами, обутыми в те самые ботинки, над фасоном которых он так часто иронизирует. Сломать ребра, оставить глубокие раны и гематомы, раздробить костяшки пальцев на руках… А потом этими самыми руками он снимет обувь с миниатюрных стоп Чуи и припадет к ним разбитыми губами, расцеловывая каждый пальчик.       Он мечтает владеть своим строптивым богом. Подчинять, подавлять, нагибать. Наваливаться сверху всем весом своего тела, стискивать до синяков, до хруста ребер, неистово двигаясь внутри, вдавливать лицом в подушку и сжимать мягкие рыжие волосы в своем кулаке.       Ему хочется поклоняться Накахаре Чуе каждую секунду своего бытия. Подносить ему бесценные дары и приносить кровавые жертвы в его честь, преклонять перед ним колени и склонять голову, каяться и быть наказанным - за неисполненные мечты и неудовлетворенные желания, сжигающие изнутри наполненную любовью душу «больше не человека» Дазая Осаму.