close your eyes

— Изуку, ну что ты снова поранился, — мама медленно протирала порезы влажным полотенцем. Белая ткань быстро окрасилась красным, и мать завороженно смотрела, как по коже скатываются ядовитые капли крови, смешиваясь с водой. Маленький Изуку был совсем худощавым, он почти ничем не питался и едва стоял на ногах. Кровь на его руках определенно была искусством. С помощью нее можно было искупить все свои грехи — Инко была уверена, что Господь помилует ее и грешного сына. Мальчишка смотрел на свою мать, не скрывая удивления. Рана неприятно саднила, но боль он почти не чувствовал. Он часто просыпался от боли и ворочался во сне, будто чувствуя, как чья-то рука норовит забрать его из царства снов. Поначалу это было немного неприятно и неожиданно, но он стал привыкать. Иногда мама могла просто так ударить его, но даже так она не переставала улыбаться, и Изуку думал, что все хорошо. Сегодня мама, подрезая его ногти, отрезала ножницами кусочек его кожи. Кровь хлынула чуть ли не прудом, но она, как всегда, сначала долго смачивала рану, а лишь затем обрабатывала ее или оставляла заботу об этом Изуку, тем не менее строго относясь к тому, чтобы он не посмел занести себе какую-то заразу. Во сне ему кто-то шептал о Боге. Изуку не понимал, кто это, — должно быть, кто-то хороший. — Господь простит тебя, Изуку, — говорила ему мать, медленно проводя ножом по руке. Не больно. Совсем не больно. Мама же не умеет делать мне больно? — Господь простит и меня. Пусть и он на расстоянии сто двадцати миллионов Вселенных. Мама, а за что тебя Он никогда не спрашивал. Бог был милостивым и в то же время беспощадным. Мама говорила это все время, глядя куда-то вверх — странно, думал Изуку, потому что вверху был только потолок. В нем живет этот Бог? После этого Изуку взял себе за привычку смотреть на стены и искать там ответы на то, что он не мог спросить. Раны медленно исчезали, оставляя за собой шрамы. Изуку они не надокучали, ведь мама только и делала, что любовалась ими. Она лелеяла, холила их, иногда целовала и говорила, какой у него прекрасный сын. Изуку улыбался. Мама такая хорошая — так сильно любит его и тратит свое время. Даже ножи она всегда выбирала самые красивые и точила их так долго, сколько требовалось, чтобы они были идеально острыми. — Господь помилует нас, Изуку, — говорила его мама, обнимая запятнанное худенькое тело. Изуку ластился к матери, медленно перебирая волосы. Мама умерла, когда ему было двенадцать. Изуку улыбался, глядя на одинокую могилу. Интересно, помиловал ли ее Господь?

***

Изуку сидел в классе на своем любимом месте у окна, рассматривая дальнейшие пейзажи. Ему нравилось здесь сидеть. Можно было увидеть все, что делали другие, отслеживать каждое движение, а приятный вид за окном был еще одним дополнением. Хорошо, что, несмотря на смерть матери, ему разрешили учиться в школе. В детдоме было очень скучно, и люди там были скучными — никакого веселья. А в школе… в школе был он. Мидория сверкнул своими глазами, обращая взгляд к Бакуго Кацуки. Тот был лучшим учеником в их классе, с идеальной успеваемостью и самым милым характером. Изуку давно окрестил его единственным, кто может быть рядом. Жаль, что только сам Бакуго редко смотрел на него, разве что единожды, и он все понял и без слов. Тогда он медленно семенил худенькими ногами, что больше напоминали палочки, и направлялся домой. Мама сильно болела, но ни к кому за помощью, кроме Изуку, обращаться не хотела. Поэтому он приходил домой, зарывался лицом в ее волосы, пока она не начинала орудовать ножом. Она едва говорила, но все равно уделяла ему должное время. С ее уст срывалось то «Изуку», то «Боже», и парень не мог не улыбаться. Это его мама — и когда она успела стать такой хорошей? Огибая угол, он нечаянно врезался в кого-то. Легкий удар головой заставил его поднять голову и посмотреть своими малахитовыми глазами на человека, нарушившего его уединение. Он встретился взглядом с целым океаном багровой крови, огибающей берега из песка. Алые острые глаза смотрели на него с презрением, белобрысые волосы были растрепаны во все стороны. Изуку перехватило дыхание — он впервые решил, что к матери можно пока не спешить. Незнакомец сузил глаза и посмотрел на него сверху-вниз. Разница в росте совсем не пугала — мама всегда была выше, но никогда он еще не чувствовал такого радостного трепета рядом с ней. От взгляда этого парня все изнывало внутри и тянуло внизу, кожа покрывалась мурашками, а порезы ныли сильнее обычного — хотя обычно он даже не вспоминал о них. — Отойди от меня, чертов Деку, — процедил сквозь зубы парень, отпихивая его в сторону. Изуку все так не сдвигался с места, боясь, что если сейчас уйдет, то не увидит снова. Деку… как мило. Его еще никто не называл ничем хорошим, кроме его имени. Красноглазый, видя, что мальчишка не собирается двигаться, сильно пихнул его в сторону — тот и так едва стоял на ногах, а этот удар заставил его вовсе удариться в стенку. Это было божественно. Он вздохнул, соприкоснувшись с полом. Недавние порезы матери ощущались совсем не так, да и ударить мама могла его совсем не сильно. А чувствовать на себе сильные, почти жилистые руки, прикасающиеся с такой любовью… Изуку улыбнулся. Парень скривился. — Что за уебок, — пробормотал он, оставляя лежащего Изуку на земле. Зеленоволосый не поднимался и смотрел в потолок — где-то между кирпичами покоится Бог.

***

Когда неожиданно незнакомца перевели в его класс, прямо накануне смерти матери, он понял, что это судьба и ни что иное. Вечером он сделал все как надо, все как говорила мама: он обмыл ее тело, накрыл самой белой простыней, что была дома, и начал молиться. Мама не учила его молитве и как это делать правильно, но он помнил, что она ставила руку к руке и тихо шептала что-то, из чего он только разбирал слово «Бог». Он повторил это слово несколько сотен раз, улыбаясь в потолок. Мама говорила, что так нельзя, что Бога нужно бояться, но вот… Изуку не умел бояться. Наверно, поэтому он был так грешен, как всегда повторяла мама. Ее тело и самого Изуку вскоре забрали. Он жил в чужом помещении, почти всегда был под наблюдением, и все, что мог, это скрываться в ванной и любоваться шрамами на тощем теле, как это любила делать его мать. Больше у него и не было радостей, разве что… Да. Он видел Бакуго Кацуки каждый день. Господь, похоже, действительно прощал ему грехи, потому что иначе он не мог оправдать появление еще одного спасения. Багровые глаза были такими же резкими и острыми, как в тот день, — подойдешь чуть ближе и обожжешься. Изуку любил играться с ножами, но играться с огнем было даже интереснее. Он проводил его домой, медленно идя за блондином. Тот лишь иногда поворачивался, но большую часть времени делал вид, будто не замечал его. Изуку было этого целиком достаточно, и в то же время он хотел большего. Он хотел, чтобы Бакуго развернулся и снова благословил его, коснулся руками так же нежно, как мог только он. Мама так не умела, но Кацуки… Кацуки… имя неприятно ворочается на языке. Каччан Лучше. Так продолжалось несколько недель. Странно, что в детдоме никого не заботило, что какой-то промежуток времени он просто прогуливался на улице, но даже если бы заботило — какая разница. Изобьют они его? Да и пусть. Сегодня снова зеленоволосый не мог удержаться от своего очевидного преследования, ступая за Кацуки буквально по пятам. Ему нравилось то, как тот время от времени оборачивался и озадаченно потирал ладони. Ремешки портфеля позвякивали, рассеивая тишину района, в котором жил Кацуки. Совсем близко к нему — как он раньше его не встречал? Вероятно, потому что, кроме матери, у него никого больше не было, но теперь… Когда они доходят до первого переулка, Бакуго неожиданно останавливается. Изуку тоже, с предвкушением думая о том, что его поймают. Но Кацуки медлит, стоит на месте, не подходит — расстояние больше ста двадцати сантиметров, считает Изуку. — Чего тебе надо, уебок? — выплевывает он, совершенно не церемонясь. Как мило… Каччан Изуку улыбается, делая шажочек вперед. Словно охотник, что боится спугнуть свою добычу. Но Кацуки вовсе не испуган… нет, это точно не страх в его глазах. Раздражение, злость, но в этих красных ручьях крови точно нет места позорному страху. — Это ты, да? Я тебя помню, — продолжает Кацуки, не ожидая ответа. — А ты и правда Деку. И улыбаешься как и тогда. По-уебски. Изуку, не сдерживаясь, хохочет. Он подходит еще на шаг — ноль реакции. Кацуки не отступает, значит и он не будет. — Ты такой милый, Каччан, — говорит он, надувая свои потресканные губы. Бакуго мгновенно меняется в лице — злость уступает место несдерживаемой ярости. Он странно выдыхает и сжимает свои руки в кулаки, глядя на Изуку, как на низшего. — Что ты сказал, блять? — рычит он, сокращая между ними расстояние в два шага. Изуку молчит, все так же невинно улыбаясь. — А, задрот? Ответа на вопрос не следует. Зато следует удар о щеку. Изуку снова лежит на земле, прижимая левую руку к воспаленной коже. Дежавю. Над ним возвышается Кацуки — совсем тот же Кацуки, которого он видел раньше, чьи руки так же нежны, как и душа. Изуку ползет к стенке, прижимаясь к холодной поверхности. Он улыбается, пока Кацуки озверело подбегает к нему, приседая вниз и еще раз ударяя в живот. Прямо туда, где так болело каждый раз, когда он думал о парне. Это так, так хорошо, — думает Изуку, почти что смеясь от радости. Бакуго сидит рядом с ним, до конца не понимая, что наделал. Он вынудил его. Это он во всем виноват… этот Деку. Этот… Мидория Изуку. Как бы его ни звали. Когда Кацуки поднимает глаза, он видит все ту же глупую бессовестную широкую улыбку. — Закрой глаза, Каччан, — говорит Изуку, гладя правой рукой его щеку. Каччан, ты гораздо ближе, чем Бог Вместо закрытых глаз Изуку видит кулак, направляющийся ему в голову.

***

Дни сменялись месяцами, месяцы днями. У Кацуки и Изуку была одна боль и наслаждение, разделенные на двоих. Кацуки упивался непониманием, немощностью и радостью другого мальчика, буквально погибающего в его руках. Изуку упивался счастьем, лаской и нежностями, промолвленными Кацуки. Каждый раз, когда он приходил в детдом и смывал со своего тела кровь, он не мог сдержать улыбки. Она была такая же багровая и светлая, как и крапинки в глазах Бакуго Кацуки. Нет… Каччана. Он брал его сердцу на пробу и получал гораздо больше, чем невероятный вкус его биения. На следующий день это произошло снова. Изуку просто следовал за ним уже по настолько знакомой дороге, что он мог бы найти путь к Кацуки даже закрыв глаза. Они стояли в подворотне и смотрели на друг друга, каждый со своими давящими словами на губах. Мидория совсем неожиданно оказывается рядом, подходя медленно, совсем как кошка ищет своего хозяина. Бакуго сглатывает, но не отходит ни на шаг. Странно начинать с расстояния в сто двадцать сантиметров, а затем поглощать его, приближаясь так близко, как только можно. Ресницы Изуку подрагивают, когда он трется подбородком о его сильное плечо. — Закрой глаза, Каччан, — как всегда мурчит Изуку, ласково проводя пальцем по щеке. Сегодня он приходит в место, которое стало ему домом, счастливый. Его одежда и лицо омыты кровью.

***

Так продолжает полгода или год — Бакуго не знал. Он всего лишь смотрел влево, чтобы увидеть пронзительный радостный взгляд. И это бесило до невозможности. Деку выбешивал его так, как никто другой. С каждым новым ударом Кацуки усваивал эту истину снова и снова — и бил, бил, бил, бил. Изуку закатывал глаза от наслаждения. Бакуго вытирал чужую кровь на своих руках. Кацуки никогда ничего не боялся. Он всегда считал, что у него было атрофировано чувство страха — он просто не умел его показывать. И сегодня за ним снова шел Мидория Изуку, его милый сталкер, Деку, подбирающийся настолько близко, насколько только возможно. Противный слизняк. Смотреть было тошно на его кости, что почти просвечивались под кожей. Мерзко. Деку ластился к нему и изнывал от потребности, пытаясь прикоснуться к нему в перерывах между ударами. Так было всегда… и сегодня будет также. Он остановился, как только они зашли за угол. Ни единой души, как всегда. А Кацуки так хотелось, чтобы кто-то, чтобы хоть кто-то… Изуку всегда отходил на расстояние чуть больше метра. Смотрел, улыбался, строил глазки. А затем совсем близко, совсем близко, еще ближе. И оставались считанные миллиметры, когда он шептал напротив его лица: — Закрой глаза, Каччан. Кацуки выдыхает, впервые просто выдыхает и… Закрывает глаза. Я не боюсь К его лицу прижимаются потресканные губы, говорящие о Боге.